Чтение онлайн

сплотило

хотя не все из вас мертвы

но все равно

за мной длинный список

черная сводка моей души

за которой вы пришли

спросите

к какому мертвецу, к какой жертве

к кому я должен обратиться первым

С первого появления в штаб-квартире, нависающей над Городом, который больше ни на что не похож, полковник каждый вечер слушает звуки Отвоевания. По ночам, в те застывшие часы, предваряющие его кошмары, которые ему не снятся, поскольку он не спит, полковник вслушивается в грохот разрушений. Все вокруг оглушительно гремит, свистит, взрывается, стучит, скрипит, пустеет, разлагается. Полковник даже благодарен громыханию, наполняющему комнату хотя бы на мгновение перед их приходом. Кажется, будто оно оттягивает их появление, будто великий грохот смерти снаружи охватывает все пространство, и для них больше нет места — хотя бы на краткий миг, словно они стоят на пороге и ждут неизвестно чего, возможно, что шум умолкнет, и ровно тогда они явятся. Полковник готов поклясться, что слышит их извинения: «Мы опоздали, нас задержали».

Полковник уже забыл, с каких именно пор перестал спать. После чьей гибели, после какого допроса, какой битвы, какого растерзанного тела. Ему чудится, будто все произошло постепенно. Напрягаясь и оглядываясь на прошлое (что дается со все большим трудом), он вспоминает детство, юность, поразительные сны, непохожие на борьбу, увлекательные, заманчивые, освобождающие от оков плоти — да, ему вправду казалось, будто на несколько часов он сбегал из собственного живого тела, улетал куда-то вдаль, а затем возвращался, словно некая волна мягко выносила его на берег. Он еще помнит то обволакивающее ощущение при пробуждении — ощущение, которое не посещало его уже долгие годы.

Поначалу он просто не мог подолгу уснуть и поджидал сон, как врага на равнине, как друга, который опаздывает на встречу. Но в те времена — полковник полагает, примерно к концу старого режима, — ему все-таки удавалось задремать, чаще всего к рассвету: он ворочался в слишком нагревшейся, липкой постели, пока на востоке не брезжил луч солнца, врываясь сквозь окно. Первый проблеск авроры. Тогда полковнику казалось, что на сердце полегчало, как будто свирепая, одновременно железная и пушистая рысь, сидевшая на груди, поднималась и уходила прочь на бархатных лапах. Всматриваясь в розоватый свет, полковник наконец закрывал глаза и на несколько часов, а иногда минут сбегал из собственного тела, добираясь до блаженного забвения сновидца.

Перестав спать вовсе, он обеспокоился. Он решил, что умрет. Ведь не бывает, не существует человека, который не спит. Но полковник не умер. Может, именно тогда он начал меняться? Уходить в себя, ощущать одиночество среди окружающих, даже оказываясь в гуще событий. Это значительно усложняет работу, потому что заниматься этим в компании — совсем другое дело. Уже сросшееся с ними чувство выполнения своего долга превращает каждого в надзирателя за соседом — надзирателя, высматривающего сомнения и вопросы, любое проявление духа перед растерзанными телами. Полковник больше не видит себя частью группы, не желает шутить с коллегами: оно всегда выходит вульгарно и наигранно, без капли искренности, но каким-то образом нужно излечить то легкое недомогание, которое невольно возникает, когда стремишься всем сердцем отдаться делу.

Но полковник не умер. Он не умер, и этот факт его даже разочаровал. Жертвы и палачи не позволяют ему так легко отделаться, ведь смерть длится всего мгновение, за которое она успевает войти в тело и прогнать жизнь. И та сбегает. Но пытки, предваряющие ее исчезновение, занимают целую вечность — полковник знает об этом не понаслышке, ведь существует целое искусство не дать умереть слишком рано, поскольку все может остановиться в одно мгновение, поскольку ничто уже не заставит страдать труп.

Он прекрасно понял, в чем состоит его наказание: бесконечная кара, приговор, вынесенный его жертвами, которые отказывают ему даже во временном забвении на несколько часов. Он должен всегда помнить и видеть перед собой тех, кого убил, кого продолжает убивать, поскольку с появления в Городе он продолжает свое дело — а что еще ему остается, спрашивает он себя, он ничего больше не умеет (так было назначено судьбой), поэтому каждое утро после бессонной ночи он продолжает: встает, надевает форму, красный берет, хватает ранец, выходит в наружную серость, ждет конвойного у джипа, чей мотор уже заведен — ведь нельзя терять ни минуты, впереди много работы.

Наверное, стоит начать с тебя

с тебя, мой первый мертвец

хотя твоя смерть вышла почти случайной

инстинктивной — называйте как

хотите

ты был первым из серых людей

шла война, я был молод, слишком молод

я еще не знал, во что превратится

моя жизнь

иначе, поверьте, я бы предпочел сбежать

умереть, сраженный рукой другого

нуждающегося

но что хотите — существуют рефлексы,

инстинкт

выживания

существует ружье с застывшим дулом

ты появился передо мной в декорациях

апокалипсиса

ты был так же молод, как и я, твоя форма

была почти такая же, как моя

кроме шеврона — представьте, вот она

разница

между жизнью и смертью

тканевый шеврон

ничто

вот чем отличается враг

вдали, вблизи пушки выплевывают

грохот

металлической смерти

и я уже несколько дней

не замечал его

не слышал

поверь, оказавшись там снова, я бы предпочел

чтобы ты

ты стрелял

убил меня

чем медленно умирать

и не дождаться

смерти

все никак не дождусь, с того мига

все эти годы

вечное чистилище

зал ожидания, населенный демонами

которых я сам

породил

которых мужественно творю

каждый день

с каждой раной, с каждым порезом, с каждым

ожогом