Чтение онлайн

Другие дни, противоположные этим, случаются все чаще и чаще: конвойный впускает неуставные мысли-паразиты и даже испытывает какое-то удовольствие, почти надеется на их появление, потому что, когда его воображение устремляется к хроматологическому анализу униформ, ему удается сбежать отсюда, из подвального помещения, не смотреть на световой круг, творящего полковника, остальных — ассистентов, обучающихся стажеров и специалистов, наблюдающих и помогающих, — на все это скопление униформ, шевронов, погонов, гоняющихся за работой. Чем меньше в нас здравого рассудка, тем громче мы смеемся, и действительно: похоже, что с работой легче управляться в компании. Называйте это результатом тренировок или чем-то еще, но все постепенно втягиваются в игру, сосредоточившись на задаче, Высшей цели и Разведке, которая поможет уличить террористов: капелька зла во имя всеобщего блага (скажите-ка об этом допрашиваемому), все сплачиваются, чувствуют себя чем-то вроде братства — конечно, болезненного, но все же братства, где друг друга понимают с полуслова, где все знают: за пределами подвала никто не обмолвится о происходящем в световом круге, поскольку все повязаны.

Конвойный все время держится в стороне от светового круга (доступ к нему открывается только с определенного количества нашивок) и изо всех сил сосредоточивается на своем цветовом анализе, чтобы больше ничего не замечать. Особенно чтобы не видеть это — конвойный не может подобрать слово, хотя, конечно, понимает, что речь идет (речь шла) о человеке. Ему действительно приходится приложить немало усилий и распознать в этом человека, и именно поэтому в своих размышлениях он не находит другого слова.

Не замечать это и остальных вокруг вправду помогает конвойному держаться. Со временем он расширил область анализа и начал думать не только об униформах и цветах. Как-то он провел целый день, вспоминая девчонок из родной деревни, поскольку ему же придется жениться позже (когда это «позже»?), как только Отвоевание закончится, по возвращении домой и к прежней жизни, до голубой бумаги с жирными расплывшимися чернилами, до полученного в полдень письма, до того, как мать с подернутыми тенью глазами положила его на стол перед сыном, не сказав ни слова. Иногда он спрашивает себя: а удастся ли? И тут же прогоняет сомнения: возможно, потому, что как прежде никогда не будет, он навсегда останется пленником подвала и, несмотря на все усилия не глядеть, он всю жизнь будет видеть (это) в световом круге полковника (который работает). Иногда конвойный боится превратиться в этого излишне серого человека, способного вызвать у него сильную неловкость, физическую неловкость, и тогда конвойному кажется (он сам не знает, как описать это ощущение иначе), что его не существует на самом деле.

Недавно он понял, что не может запомнить лицо полковника. Конечно, он его узнаёт, распознаёт, незамедлительно реагирует, когда тот появляется (смирно), но затем он не в силах восстановить его черты, словно они ускользают, словно они сотканы из дыма. Как во сне — поскольку конвойному еще удается спать, — когда человеческие лица растворяются, хотя он с абсурдной, всепоглощающей ясностью знает, кому именно принадлежит тот образ. Еще одна мысль-паразит, думает он. Однако конвойный не может отделаться от опасения, что полковник в некотором смысле заразен. О подобных вещах не болтают, уж тем более в армии: попробуйте объяснить начальству, что старший по званию затуманивает людей и вещи вокруг, превращает мир в какую-то дымку, смягчает ход операции. За такое прямая дорога в карцер. Или на передовую. Или того хуже — в световой круг.

Однако конвойный ни разу не задумался перевестись в другое место. На нынешней стадии Отвоевания редкие смельчаки требуют перемен и протестуют. Рискнувшие сумасшедшие долго не протягивают, а в глубине души конвойный — трус, дорожащий своей шкурой. Даже несмотря на то, что ему все больше и больше кажется, будто он пожил с избытком.

Вы мне скажете

нужно различать

убийства на войне

и убийства ради убийства

по крайней мере, нам так говорили

тогда

убитые на войне — это не преступление

солдаты

говорили нам

потому что вы убили во имя

высшей цели

во имя защиты Нации

во имя Победы

и в их голосе слышалась заглавная буква

которой не наделили слово жизнь

если мы не убьем, если вы не убьете

солдаты

говорили они

враг вас захватит

вас уничтожит

вас истребит

а вместе с вами нашу страну, наших детей

наших женщин

чьи тела, не забывайте, солдаты, чьи тела

принадлежат вам

вам одним

вам одним принадлежат тела наших женщин

никак не врагу

так они говорили, пока мы стояли смирно

или вольно, или заведя руки

за спину

как у пленников, только у тех на руках

путы

а нам даже путы не нужны

ведь мы сами, добровольно

заводили руки

за спину

ведь с каждым убитым, как они говорили

без следа преступления, мы сами плели

себе веревки

я никогда никому этого не говорил

до вас, мои жертвы

мои палачи

ведь от вас я ничего не утаю

ведь вы видите мою душу насквозь каждый

вечер

скажите-ка, есть ли там на что взглянуть

остался ли хоть клочок души

тук-тук

уже долгие годы она не отзывается на мой стук

и я даже не знаю, есть ли она там

но как о подобном заговоришь с кем-то

кроме вас

представьте такой разговор после

Долгой войны

невозможно

сомнение — враг солдата

высшее предательство

ну же, солдат

кто-то ведь должен убивать, чтобы его

не убили