Чтение онлайн

Она кивает, все еще держась за дверной косяк, растерянная и чуть настороженная.

Да, она же не знает, что он делает в ее коридоре.

Скотт поспешно открывает их переписку и показывает телефон, как доказательство.

— Я из 3A.

— О, — говорит она, щурясь на экран с нахмуренными бровями.

Потом смотрит назад на него и тянется пальцами к пластырю, который он аккуратно наклеил ей на лоб в начале недели.

— О!

— Я умудрился запереть себя снаружи, — объясняет он.

Она переводит взгляд с него на гуся, складывая картинку.

Из ее квартиры раздается звон таймера. Она оборачивается, и теперь Скотт ощущает запах — сладкий, пряный, вкусный.

В камине у нее — настоящий огонь, угли потрескивают весело. У Скотта камин тоже есть — редкая роскошь для чикагской зимы. Но максимум, чего он добился в этом году, — включал ютубовское полено, пока делал упражнения на ковре.

— Не хочу тебя задерживать, — говорит он, изо всех сил скрывая тоску.

Он не знает, что будет делать, когда она снова закроет дверь. Одна тихая слезинка — вариант вполне реальный.

Пайпер хмурится:

— Ты… хотел бы зайти?

— Э… да. Да, спасибо.

Скотт вдруг вспоминает, почему когда-то Рождество было его любимым праздником: иногда получаешь нечто такое хорошее, о чем даже не смел мечтать.

Пайпер совсем не готова к тому, что два ее увлечения вдруг сойдутся в одно ослепительное суперувлечение. А рядом с ней сейчас очень милый, очень заботливый врач, который, как выясняется, ее сосед (можно закричать!) и она не понимает, как с ним обращаться.

К счастью, она услышала в коридоре его четкий перечень желаний: поесть, принять душ, поспать.

Пайпер это по силам. У нее есть все нужные вещи и предметы мебели, чтобы выполнить эти желания. Но нет, только не думать сейчас слово «желания».

Слава богу, в духовке стоит пирог, требующий внимания, иначе она бы так и стояла, таращась на него, словно у нее язык вот-вот выпадет от восхищения.

Она оставляет Скотта (он мягко, но настойчиво просит ее перестать называть его доктором Харрисоном, как только переступает ее порог) в миниатюрной гостиной и, уходя на кухню, бросает через плечо:

— Чувствуй себя как дома.

Обычно она бы смутилась из-за размеров своей квартиры, но он живет в такой же, так что ничего неожиданного.

Пирогу нужно еще минут десять: середина все еще липкая. Когда она возвращается, Скотт стоит ровно там, где она его оставила.

Он то и дело вертит головой, будто глаза не знают, на чем остановиться: на крошечной деревянной рождественской деревушке, расписанной вручную и расставленной на камине; на огромном фетровом венке, висящем на двери; или на россыпи подушек с пряничными домиками, разбросанных по ее изумрудному дивану (диван просто случайно подошел по теме — она же не специально его выбирала).

И еще елка. Настоящая пихта — приземистая, но крепкая. Она тащила ее на спине, как горная коза, потому что у нее нет машины. Купила только вчера — хотела, чтобы к Рождеству пахла свежей. Но елка уже вся наряжена: гирляндой из воздушной кукурузы (которая оказалась сущей неприятностью в изготовлении) и всеми безделушками из придорожных лавок, что она собирала в поездках.

Ее любимая — Санта из Батон-Ружа, с крошечным ведром для вареных раков и в шлепанцах.

— Прости, — говорит она виновато. — Похоже, что канал с рождественскими фильмами устроил здесь погром.

Он, наверное, уже жалеет, что не остался в коридоре.

— Ты шутишь? — когда он поворачивается к ней, в его глазах появляется что-то вроде трепетного удивления. — У тебя тут так уютно.

— Спасибо, — Пайпер слабо улыбается. Именно этого она и добивалась. — Я впервые живу без соседей по квартире, — добавляет она, словно обязана объясниться.

Ей было несложно, когда Том переехал к ней и Мэй, но когда они обручились, а потом и ребенка ждали, Пайпер начала чувствовать себя лишней.

— Мне рядом нужен кто-то, кто немного удерживает меня в рамках.

Она тянет рукав, проводя большим пальцем по бахроме на изношенном шве.

— Большая часть этих вещей принадлежала моим дедушке и бабушке. После того как они умерли, все лежало на складе. И вот наконец я смогла все разобрать.

— У меня даже елки нет, — говорит Скотт. Голос хрипнет, будто сожаление накрывает его прямо сейчас.

— Ты, наверное, очень занят, — предлагает Пайпер.

— Да. — Он опускает взгляд на носки, оставив кроссовки рядом с кроссовками Пайпер у двери. — Но я не хочу, чтобы работа была единственным, что у меня есть.

Пайпер вспоминает их первую встречу. Его слова: «А если я не знаю, чего хочу?» И свой ответ: «Ты поймешь».

Может, он уже ближе.

Скотт поднимает голову:

— Гусь тоже от твоих бабушки с дедушкой?

— Да, — Пайпер смеется, немного удивленная его внезапным вопросом. — Как ты догадался?

Когда второй таймер оповещает о готовности пирога, Скотт идет за ней на кухню.

К несчастью, ему приходится перешагнуть удлинители, питающие ее ретролампочки, и пригнуться, чтобы не получить по голове тяжелой гирляндой, натянутой в проеме.

— Прости, — снова говорит она, но он отмахивается и, не теряя ни секунды, выковыривает из капюшона еловые иголки и бросает их в металлическое ведро у ног.

— Не надо извиняться, — говорит он, пока она натягивает прихватки. — Ты спасаешь меня от… — И тут он замирает. — Господи. Это что, тыквенный пирог? — спрашивает он, когда она вынимает форму из духовки.

Пайпер вдыхает теплый пряный пар и ставит пирог на столешницу.

— Знаю-знаю. Это скорее для Дня благодарения. Но, по-моему, сезон тыквенного пирога слишком короткий. Я решила его продлить. Хочешь кусочек?

— О, я не могу, — говорит он, выглядя при этом так, будто борется с явным слюноотделением. — Наверное, ты оставила его для гостей.

Пайпер замечает, что он не сказал «нет».

— Не оставила, — заявляет она твердо. Наверное, стоило соврать — так она выглядела бы менее одинокой. Но ложь только усилила бы грусть, решает она. Будто ей есть чего стыдиться. А ей не стыдно. — Я встречаю Рождество одна.

— Правда? — Он выглядит искренне удивленным.

— Да. — Пайпер глубоко вздыхает. Она не жалеет, но боль все равно есть. — Я выросла в маленькой семье: только мама и я. И это первое Рождество, которое я провожу без нее.