Чтение онлайн

– Да.

– Много?

– Да.

– Сегодня они выпали?

– Да.

– Так вот, Вы обладали жреческой хварной, той, которая передается по наследству. С такой хварной можно поворачивать вспять реки или пролагать новые пути, основывать государства, вести вперед народы. Раньше Вы, действительно, оправдывали свою хварну – шли против течения, помогали людям, но в какой-то момент, то ли Вы устали, то ли у Вас угасла вера в Тенгри, то ли Вас настолько обласкала власть, что Вы решили помалкивать и поступать так, как от Вас требуют, тогда и угасла Ваша хварна или божье сияние над Вами, Ваша вышняя защита. Каплей, переполнившей чашу терпения стало вручение Вам ордена, от которого вы не то что не отказались, но даже были очень довольны. Это Вы-то, человек с жреческой хварной! Разве ее можно было обменять на какую-то позолоченную медяшку? Но Тенгри велик в своем великодушии, всё еще надеясь, что Вы очнетесь, придете в себя, он дал вам второй шанс – подослал к вам бродягу в образе этого молодого человека. Он обратился к вам с какой-то просьбой, но Вы даже не выслушали его. Но даже и на этот раз Тенгри не торопился лишать Вас своей милости, он просто лишил вас родинок – печати вашего избранничества, но…

– А теперь дай я скажу! – перебил шамана Айхан. – Ты сегодня зарубил наш проект. Ребята, мы не едем в Америку! – повернулся он к Танату с Игорем. – В его фонде зарубили наш проект, а сам он, как утверждают члены Правления, сейчас находится в Америке, и если в действительности он находится среди нас, и это не сон, то это – единственный наш шанс поговорить с этим вурдалаком.

Агзамов никак не ожидал такой агрессии к себе, ведь это он сделал этого человека человеком. Не выбей он тогда ему квартиры, ему пришлось бы уехать в свою грязную железнодорожную станцию, или же откинуть копыта в одной из пивнушек Алма-Аты. И этот парень, который каждым шагом продвижения здесь обязан ему, променял его на этих полубомжей, развратников, циников, в общем, дела-а-а-а… Но погоди, погоди, кажется он припоминает… Как-то приехал из Калифорнии Ларри Джонс, руководитель международного Пен-клуба, Агзамов познакомил его с Айханом, и они почему-то так спелись, что тот захотел пригласить его в Америку, но не просто так, а чтобы он прочитал лекции о казахской культуре. Агзамов нисколько не возражал бы против этого, но Айхан пристегнул к себе еще кого-то, как оказалось, эту сладкую парочку. Этого Агзамыч простить не мог. Он продумал тонкую комбинацию со своим отъездом в Америку и приговором проекту Айхана, который должен был произнести Председатель Правления, славный парень, известный как правозащитник. Так оно, видимо, и получилось. Агзамов иронично хмыкнул.

– Так что это у нас сегодня – трибунал?

– «То Высший Суд – наперсники разврата!» – напряженно заржал Игорь.

– Можно мне слово? – буднично сказал Танат. – Я считаю, что этот человек ни в чём не виноват. – И, кроме того, – обратился он к Игорю, – он сегодня спас нас от этого дикаря. – Я очень уважаю Агзама Агзамовича, – обратился он потом к Айхану. – Он – сын великого писателя, среди нас должны быть аристократы, а он – единственный, кто здесь аристократ по праву рождения.

– Но с хварной вы хватили лишку, – повернулся Танат к шаману. – Это чушь собачья! Нет никакой хварны. Если Бог умер в эпоху Ницше, какая может быть хварна? Как говорили античные скептики: это не более, чем то. Агзамыч такой же, как мы: в меру глуп, порой не в меру самодоволен. А то, что его отовсюду убрали, так устарел, пора и честь знать. Вон Делёз, когда устал от страданий, взял и спрыгнул с восьмого этажа вниз головой, как Эмпедокл в жерло вулкана. Вот это смерть философа! Вообще, я вам скажу, что только философы предназначены для смерти, а все остальные – предназначены только для прозябания.

– Я тоже думаю, что этот ваш шаман – или явно чем-то обкурился, или действует по твоему сценарию, – сказал Агзамов, жестко посмотрев на Айхана. – Я никогда не нуждался в какой-то хварне, верил только себе и своим знаниям. Я и тебя когда-то оценил, – продолжал Агзамов, обращаясь к Айхану, – из уважения к твоему интеллекту и силе характера. Но со временем характер стал в тебе самодовлеть, ты стал подчинять себе окружающих, стремиться к лидерству.

– А не кажется тебе, что всё происходило само собой? Просто я стал актуален для людей, я говорил то, о чем они думали, буром шел вперед, не сворачивал с избранного пути, вот люди и потянулись ко мне. И только тебе это почему-то стало не в радость. Ты мне помогал, когда меня никто не знал, видимо, тебе нравилось тешить свое самолюбие тем, что ты такой благодетель, но стоило мне проявить себя самостоятельно, это сразу тебе не понравилось. А ведь ты считал себя продвинутым парнем, уникальной личностью, далеко опередившей своих соплеменников! Так в чем твоя уникальность, в том, что ты строишь козни против ближайших своих друзей, тянешь их за ногу обратно в яму? Чем же ты лучше самых заурядных казахов, еще в утробе матери зачатых с комплексом неполноценности, в котором зависть – самое определяющее чувство. Уж мне-то чего завидовать, я с четырех лет заболел полиомиелитом, в шесть лет потерял отца, в двадцать лет умерла от рака мать, и, тем не менее, я шел вперед. Рожденный в станционном тупике, теперь я – кумир своего поколения! Я изначально решил, что, раз мне отказано в одном, превзойти людей в другом – в знании, образованности, культуре. Я сам себя сделал человеком, состоялся вопреки всему – происхождению, здоровью, отсутствию блата. В цивилизованных странах обычно поддерживают таких людей, вспомните хотя бы Джека Лондона или Тулуз-Лотрека, но у нас, чем больше я становился известным, тем более сгущался вокруг меня заговор молчания. Правда, был краткий период, когда мы работали с тобой вместе: создали журнал, стали создавать среду. Но тут твои друзья, все эти старые хмыри, настроили тебя против меня. И вот, когда ты отошел от меня, вокруг меня образовалась пустота. Ведь у нас не общество, а какое-то преступное исмаилитское братство, каста убийц всего живого и творческого. И тогда со мной остались только эти двое, и видит Бог, они столько же сделали для меня, сколько я – для них! Их считали алкашами, отбросами общества, а я изумлялся их свободе, независимости, эрудиции. Их отовсюду изгоняли с позором, я их приблизил к себе! Это не прибавило мне авторитета в глазах общества, зато я вырос в собственных глазах. Ибо я считаю, что все богатства этого мира не стоят одной фразы Хайдеггера, взятой им в свою очередь у Гельдерлина: «Поэтически обитает на земле человек». Поэтически, а не политически, как это происходит со многими из нас. В них меня восхищало то, что они сделали свой выбор. Кафка писал, что с определенного момента в духовном развитии человека наступает точка невозврата и что ее не надо бояться, ее надо достичь. Так вот, ты никогда не достигал такой точки, всегда оставлял лазейку, чтобы вернуться в реальность. Ты так и живешь, как оборотень, – засыпаешь волком с мыслью о мясе молодых ягнят, а проснувшись, сдираешь когти и лезешь ногами в мягкие тапочки, чтобы не выдать свою звериную сущность. Духовным существом можно назвать того, у кого есть двери восприятия, кто может впустить в себя соблазны этого мира и найти отдохновение в ярком языческом танце. И чем больше участников, тем насыщенней танец, но твои двери, увы, давно закрыты. Они у тебя выполняют не функцию входа, а функцию барьера, или преграды.

– Что ты знаешь обо мне? – презрительно процедил Агзамов. – Ты думаешь мне впервой выпасть из времени, примерить отребье изгоя? Только стоило мне подняться, как на меня стучали, и я вновь уходил на дно, вел растительное существование. Однажды меня представили к очень высокой премии, но только для того, чтобы назавтра вычеркнуть из списков. Я нигде не задерживался на работе больше года или двух, и вот, когда, наконец, настало мое время, вылезаете вы, хотя самим вам и сказать-то нечего этому миру!

– Мы, по крайней мере, не придумываем мифов, а вот ты этим занимался всю жизнь. Ведь вся твоя жизнь – это мифотворчество. Чего только стоит твоя книга «Тюркская хварна». Хварна – это изобретение иранского мира, продукт зороастризма, «Авесты». Нельзя же в пылу патриотизма попирать очевидные вещи. У тюрков божья благодать называется «кут», и он одинаков для всех смертных!

– Надо же, открыл Америку! Между прочим, я первым написал о тюркском боге Тенгри и тенгрианской благодати – «кут»!

– А мне больше нравится Ахурамазда. Все степные боги всего лишь его отрыжка! Ахурамазда – самое великодушное божество, это первый монотеистический бог в мире. Но он был столь неревнив и не завистлив, что делил свою власть и с Митрой, и с Анахитой, и со многими другими богами и очень возможно, что среди них был и Тенгри! Когда другие боги с остервенением, достойным разве что кухарок, грызлись за власть, Ахурамазда то и дело раздавал ее лакомые куски почти всем, кому придется. В результате, через много веков пришлось родиться Заратустре, чтобы власть вновь сосредоточилась в руках Ахурамазды. Но мне почему-то нравится божественная рассеянность этого небесного властителя, она идет не от слабости, а от силы, не от недостатка, а от избытка, не от изъяна, а от совершенства. Мне этот бог нравится в любом своем проявлении – от грозного божества до мелкого демона, ибо он непредсказуем, как сама действительность, а, как сказано Аристотелем, бытие мира проявляется многообразно. Особенно мне нравятся Гаты Заратустры, его разговоры с Богом. Заратустра – пророк-богохульник, он хочет лишить своего бога жертвоприношений. Но как милостив с ним Ахурамазда!

– Да что ты пристал к нему, – опять встрял между собеседниками Танат. – Хварна, кут, Тенгри, Ахурамазда – какая разница. Это все та же метафизическая мистическая белиберда и место ей – на свалке истории.

– Тебе явно хочется понравиться Агзамову, – задумчиво произнес Айхан. – Но не ты ли мне всегда жаловался на него, говорил, что это позавчерашний день, прошлогодний снег, что он элементарен, как пропись, что он зажимает наше поколение. Мне ради тебя пришлось расстаться с ним, хотя он не сделал мне ничего плохого.

– А я и говорю, что не надо расставаться, он – хороший, – спокойно продолжал Танат, – только из другого поколения.

– Но из-за него мы не едем в Америку! Он провалил наш проект!

– А это надо нам – ехать в Америку?! Кому мы там нужны? Проект! Значит, не созрел наш проект!

– Погоди, Танат, – усмехнулся Айхан, – я тебя сейчас порадую.

Потом он повернулся к Агзамову.

– Агзамыч, – помнишь мы как-то заседали на Коктюбе. – Я тогда говорил тебе, что зря ты зарубил наш проект встречи Нового года в горах, на космостанции. Помнишь, что ты тогда сказал? Ты сказал, что тебе не нужны «Иванушки Интернешнл» и что космос тебя не привлекает и что тебе нужна только родная почва.

– Да, я и сейчас так считаю, – спокойно произнес Агзамыч.

– Нет, дело не в этом! – не дал себя сбить Айхан. – Потом речь зашла о Танате. Я сказал, что он написал кандидатскую по Хайдеггеру, и это – все равно, что замахнуться на высшее, но его не допустили к защите. Я просил тебя помочь продвинуть это дело, а ты что сказал?

– Я сказал «Давай выпьем!» – рассмеялся Агзамов. – Разве не так? А что я мог больше сказать? Я не член Диссовета, кроме того, и Танат особо не рвался ко мне в друзья. Я видел его как-то мельком, но не запомнил. Разве я в этом виноват?