Чтение онлайн

Он хмурится, и хотя мои слова рассердили его, мне приятно видеть на его лице живые эмоции. Он настолько редко проявляет какие-то чувства, что я иногда сомневаюсь, что он вообще способен что-то чувствовать.

– Итак, ты намерен объяснить мне, что ты имел в виду на днях? Когда сказал, что сомневаешься, что из вашей группы получится что-то хорошее? – спрашиваю я и вижу, как напрягаются его плечи.

– Я лишь хотел сказать, что у нас есть к чему стремиться, – сдержанно отвечает он.

– Нет, я абсолютно уверена, что ты назвал вашу музыку ужасной. Никто не станет называть свою музыку ужасной ради красного словца. А так как нам с тобой предстоит провести много времени в разговорах о музыке, я хотела бы хотя бы понять, какой ты видишь ее, свою музыку.

– Ты хочешь понять меня? – скептически спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Тебя. Твою музыку. Смотри на это как хочешь. Я не смогу помочь, если не пойму философии твоей музыки – даже если у меня нулевой интерес к твой личной жизни.

Он усмехается:

– Это отец научил тебя такой технике?

Я ощетиниваюсь при упоминании о папе, и Джейсон замечает это.

– Вы с ним не в лучших отношениях, да? Может, он слишком строг с тобой? Между прочим, теперь я понимаю, почему ты строишь из себя принцессу – ты и есть принцесса. А твой отец – король от музыки.

Слово «принцесса» всегда имело положительное значение, но почему-то из уст Джейсона оно звучит как отрицательная характеристика.

– Мы сейчас говорим не обо мне, – парирую я. – Тебя не касается, какие у меня отношения с отцом. Что касается твоего вопроса: да, это он научил меня так работать с клиентом, потому что нужно понять, что он представляет собой как артист. Извини, что пыталась помочь тебе. Если ты считаешь меня принцессой, то, может, тебе не стоит со мной работать? – Я встаю, собираясь уйти.

– Подожди, – окликает он меня, когда я подхожу к двери. – Прости… меня.

Я поворачиваюсь и успеваю заметить гримасу на его лице. Гордыня не любит извиняться.

– За что? – Я хочу, чтобы он пострадал, признал, что он не прав.

– За то, что обидел тебя, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Я был.

– Груб? – перебиваю его я.

– Да.

– Ты прав. Ты действительно был груб. – Я возвращаюсь к стулу. – Но ты прощен.

На данный момент, во всяком случае.

– Над какой песней ты хочешь поработать?

Он вздыхает, правда, почти незаметно, с облегчением, как будто радуется, что мы снова в почти хороших отношениях, и протягивает мне лист с записями. В них полная неразбериха – одни ноты зачеркнуты, другие подписаны сверху, – но даже при беглом просмотре я вижу чистую мелодию, которая вызывает у меня неподдельное удивление.

– Но это… совсем другое, – говорю я.

– Сыграть? – предлагает он.

– Нет, я и так поняла.

– Не слушая?

– Я слышу в голове.

Я вижу, что он все еще сомневается, однако ничего не говорит.

Я негромко пропеваю несколько аккордов, ведя пальцем по нотам.

– А для чего эта песня? Она совсем не сочетается с тем, что вы исполняете.

– Для телевизионного фильма. Они хотят, чтобы я написал для них песню.

– Что за фильм?

– Корейский.

– Очевидно.

Он опять хмурится и снова молчит, предоставляя мне додумывать самой.

– Это все, что у тебя есть? – Я возвращаю ему листок.

– Пока да. Я пытался закончить припев, прежде чем писать стихи. – Он выжидательно смотрит на меня, и неуверенность, что я замечаю в его взгляде, ошеломляет не только своей нетипичностью, но и своей невероятной прелестью. – Что думаешь? – спрашивает он.

– Неплохо. Я… мне, в общем, нравится. – Сюрприз. Сюрприз. – Но все это слишком четко очерчено. Слишком гладко. Где синкопа? Где джаз? Как будто ты пытаешься писать что-то в духе блюза, но настроен на поп. Тебе нужно выйти из рамок. Вот прямо сейчас – ты «Битлз», но хочешь быть «Роллинг Стоунз». Понимаешь?

Я ищу нужную терминологию, но не могу найти, так как мне не хватает классического музыкального образования. Ну, почему я не слушала папу, когда он уговаривал меня брать уроки музыкальной теории? Два года игры на пианино в средних классах научили меня читать ноты, но я не представляю, как объяснить то, что звучит у меня в голове.

– Не знаю, как это описать, – говорю я, – но это выглядит так, будто ты пытаешься втиснуть рок-н-ролл в рамки поп-музыки, и у тебя получается ни то ни се.

– То есть ты говоришь, что это плохо?

– Нет, я не это имею в виду. – Я издаю стон, бессилие раздражает меня. Бесит, что я не могу выразить свою мысль. – Здесь нужно больше блюза. Вот что я хочу сказать. Здесь нужно больше грязи, разболтанности, небрежности.

– Ты ведь понимаешь, что это не песенка в стиле кантри, да?

– Да, – отвечаю я. – Но ты спросил мое мнение, и я тебе отвечаю. Ты еще сказал, что считаешь свою музыку – цитирую – «ужасной». Может, если ты прислушаешься к моим предложениям, она тебе понравится.

Я уже готова к тому, что он ответит мне колкостями, но он просто смотрит в листок с нотами и тихо бормочет что-то. Когда я уже собираюсь попросить его говорить погромче – и желательно по-английски, – он говорит:

– Думаю, на сегодня хватит. Вернемся завтра.

Он избегает моего взгляда, и я чувствую укол совести. Только как он может обижаться на меня, если сам чувствует, что его музыка не такая, какой должна быть?

– Надеюсь… я не обидела тебя? – спрашиваю я.

У него тут же напрягается спина.

– Чем?

– Я просто хотела убедиться, что мои слова не показались тебе слишком резкими.

Он снисходительно оглядывает меня.

– Никакие твои слова, Грейс, не заставят меня расстроиться.

Вот так. И едва появившиеся ростки дружеских чувств быстро увядают. Однако я не могу не отметить, что сегодня он впервые назвал меня по имени. И из его уст оно прозвучало очень красиво.

Суббота, и я лежу в постели и таращусь в дно кровати Софи, а бледный утренний свет просачивается в щели жалюзи. Я держу телефон, и он кажется мне неестественно тяжелым. Сообщение от Джейн все еще крутится у меня в голове. За три недели, что я в Корее, мы обменялись как минимум десятком сообщений, и только последнее заставило меня со всей остротой ощутить свою вину.

«Мама страшно обижена на тебя, – написала она. – Почему ты до сих пор не поговорила с ней? НАПИШИ ЕЙ НА МЫЛО!»