Чтение онлайн

"Как зачем, сын мой? Чтобы служить господу богу и умерщвлять эту жалкую плоть, - ответил отшельник, - чтобы замаливать неисчислимые оскорбления, нанесённые людьми предвечному и бессмертному богу и истинному сыну Марии, и, наконец, чтобы спасти эту грешную душу и чтобы, когда придёт час смерти моей, я отдал душу мою очищенной от всякия скверны, и в грозный день страшного суда, по милости моего искупителя, а не за собственные мои заслуги, душа моя явила меня достойным блаженной и ликующей обители рая, и там я вкушал бы блага вечной жизни, к чему да приведёт всех нас господь".
– "О, милый отец мой, расскажите мне коротко, если вам это не в тягость, - проговорил Фламиньо, - что же такое смерть и какова она с виду?" На это святой отец ответил такими словами: "Ах, сын мой, не тщись это узнать; она нечто страшное и ужасное, и учёные люди называют её завершением горестей, желанным отдохновением для обездоленных, скорбью для счастливцев, крайним пределом, за которым нет больше суетных мирских дел. Она отделяет друга от друга, отца от сына и сына от отца, разлучает мать с дочерью и дочь с матерью, развязывает брачные узы и, сверх всего, разъединяет душу и тело, и отрешённое от души тело не может больше трудиться и становится столь зловонным и столь смердящим, что все сторонятся его и бегут от него, как от самой последней мерзости".

– "А вы, отче, её когда-нибудь видели?" - спросил Фламиньо. "Нет, никогда", - ответил отшельник. "Ну, а как бы я мог увидеть её?" - продолжал Фламиньо. "Если вы так жаждете её разыскать, - сказал отшельник, - отправляйтесь дальше, сын мой, потому что в этом случае вы её всенепременно найдёте, ибо чем больше человек бродит по свету, тем больше он к ней приближается". Поблагодарив святого отца и получив его благословение, юноша снова пустился в дорогу. Продолжая свои странствия, Фламиньо преодолел бесчисленные глубокие долы, скалистые горы и неприютные леса, навидался различных страшных существ, неизменно осведомляясь у каждого, не смерть ли оно, но все отвечали ему отрицательно. И вот, обойдя многие страны и насмотревшись на множество всевозможных диковинок, он подошёл, наконец, к горе, поднимавшейся на огромную высоту. Преодолев и её, Фламиньо спустился в мрачный, глубочайший дол с бездонными пещерами по бокам и увидел там диковинного и чудовищного зверя, рыкание которого наполняло гулом всю эту долину.

Фламиньо обратился к нему: "Кто ты? Послушай, уж не смерть ли ты часом?" Зверь отвечал: "Нет, я не смерть; но следуй своим путём, ибо ты вскоре её найдёшь". Услышав столь желанный ответ, Фламиньо немало обрадовался. Из-за длительного напряжения и мучившей его душевной тоски бедняга был совсем изнурён и едва жив, когда уже в полном отчаянии добрался наконец до обширной, неоглядной равнины; поднявшись на прелестный холм, сплошь поросший цветами и немного возвышавшийся над окружающей местностью, и устремляя взор то туда, то сюда, он увидел очень высокие стены великолепного города, до которого было не очень уж далеко. Снова пустившись в путь и двигаясь теперь быстрым шагом, Фламиньо на вечерней заре подошёл к одним из его ворот, отделанным превосходнейшим белым мрамором. Войдя в город с дозволения приставленного к воротам стражника - первого попавшегося ему здесь человека, он почти сразу наткнулся на древнюю-предревнюю, согбенную под бременем бесчисленных лет старушонку с белым-пребелым лицом, и она была такой тощей и такой худой, что из-за её худобы можно было одну за другой пересчитать все её кости.

Её лоб был изборождён морщинами, глаза у неё были косые, слезящиеся и до того воспалённые, что казались багровыми, щёки дряблые и запавшие, губы вывернутые и отвислые, руки заскорузлые и скрюченные, голова и всё тело трясущиеся, походка заплетающаяся, и облачена была она в платье из грубой ткани бурого цвета. Ко всему этому на левом боку был у неё остро отточенный меч, а в правой руке - толстая палка, увенчанная железной, похожей на трёхрогие вилы, надставкой, на которую она то и дело присаживалась, чтобы передохнуть. Ещё была у неё за плечами большая-пребольшая сума, в которой она держала склянки, баночки, пузырьки, полные различных жидкостей, мазей, пластырей, предназначенных для лечения всевозможных увечий. Увидев эту беззубую и безобразную старушонку, Фламиньо вообразил, будто она и есть смерть, которую он непрестанно разыскивал, и, подойдя к ней, сказал: "Да хранит вас господь, матушка". Шамкая, старушонка ему ответила: "Да оберегает и пестует господь и тебя, сынок".
– "Чего доброго, уж не смерть ли вы, матушка?" - спросил Фламиньо. "Нет, не смерть, - отозвалась старуха, - напротив, я - жизнь.

И знай, что внутри той сумы, что я ношу за плечами, у меня есть кое-какие снадобья и притирания и что сколь бы велика ни была нанесённая человеку рана, я с превеликой готовностью залечиваю и зарубцовываю её, и, какое бы страдание она ни причинила ему, в мгновение ока избавляю его от боли". Тогда Фламиньо сказал: "Ах, милая матушка, не смогли бы вы указать, где же обретается смерть?" - "А кто ты такой, что так настойчиво расспрашиваешь меня?" - спросила старуха. "Я простой юноша, - ответил Фламиньо, - и уже миновали многие дни, месяцы, годы, как я разыскиваю её, но нигде так и не нашёл хоть кого-нибудь, кто сумел бы мне указать, где она. Поэтому, если вы всё-таки смерть, сделайте милость, скажите мне правду, ибо я сгораю от желания увидеть её и даже её испытать, дабы выяснить, так ли она страшна и ужасна, какою почитается всеми". Выслушав эту нелепую просьбу юноши, старушонка произнесла: "Ну, что же, сынок, раз ты этого хочешь, я помогу тебе увидеть воочию, до чего она безобразна, и, больше того, испытать на себе самом, до чего страшна". На это Фламиньо воскликнул: "Ах, матушка, не томите меня; сделайте так, чтобы я увидел её наконец". Старушонка, вознамерившись удовлетворить его любопытство, приказала ему раздеться донага.

Пока он раздевался, она успела вынуть из сумы кое-какие пригодные для исцеления различных недугов пластыри и, покончив с этим делом, сказала: "Наклонись, сынок, - и он послушно наклонился, - опусти голову и закрой глаза", - он повиновался и этому её повелению. Как только её приказания были исполнены, старуха схватила резак, который висел у неё на боку, и одним ударом отсекла у Фламиньо голову. Затем, не мешкая, взяла в руки отсечённую голову и приставила её к туловищу, приложив к шее Фламиньо какие-то бывшие у неё наготове пластыри, и он сразу же ожил. Но в чём тут дело, судить не берусь: то ли, соединяя голову с туловищем, врачевательница слишком поторопилась, то ли сделала это по коварному умыслу, но, так или иначе, голова оказалась повёрнутой задом наперёд. По этой причине Фламиньо, созерцая свою спину, поясницу и выпяченные вперёд огромные ягодицы, чего он никогда прежде не видел, пришёл в такое смятение и такой ужас, что не находил места, куда бы спрятаться, и с горечью и дрожью в голосе обратился к старухе: "Горе мне, матушка, возвратите меня в прежнее моё состояние; возвратите меня в него ради бога, ибо я никогда не видел ничего безобразнее, ничего ужаснее этого.

Избавьте меня, умоляю вас, от беды, в которую я попал. Так не медлите, милая матушка, выручите меня, ведь вам так легко меня выручить!" Лукавая старушонка молчала, притворяясь, что не замечает случившейся несообразности, и оставила юношу сетовать и жариться на медленном огне. В конце концов, продержав юношу в таком виде в течение двух часов и решив исправить свою работу, старуха снова заставила его наклониться и, положив руку на разящий свой меч, заново снесла ему голову. Взяв затем в руки отсечённую голвву, она приладила её к туловищу и, приложив свои пластыри, вернула Фламиньо его прежний облик. Убедившись, что он приведён в первоначальное состояние, юноша облачился в свою одежду и, пережив страх и испытав на собственном опыте, сколь безобразна и страшна смерть, покинул старуху, даже не попрощавшись с нею, и самым коротким и удобным путём, какой смог и сумел найти, возвратился в Остию и впредь стал искать только жизнь и бежать смерти, отдавшись занятиям не в пример лучшим, нежели поглощавшие его ранее.

Лионоре оставалось лишь предложить положенную загадку и поэтому, охваченная радостным возбуждением, она прочла такие стихи:

Эта загадка была с лёгкостью разгадана всеми, ибо великолепный обширный луг не что иное, как мир, в котором мы все пребываем. Девы - это три прославленные сестры, а именно Клото, Лахезис и Атропос { 83 }, которые, согласно поэтическому вымыслу, олицетворяют собой начало, середину и конец нашей жизни. Держащая прялку Клото олицетворяет начало жизни, прядущая Лахезис обозначает время, которое мы живём; Атропос, рвущая нить, выпряденную Лахезис, представляет неотвратимую смерть. Уже посвящённый Меркурию бдительный и неугомонный петух { 84 } возвестил своим пением, что близится утренняя заря, когда Синьора повелела наконец закончить повествование сказок и всем присутствующим разойтись по домам с тем, однако, чтобы следующим вечером они неукоснительно явились в собрание под страхом кары, какую её милость сочтёт надлежащею.

Конец четвёртой ночи

Солнце - краса весёлого неба, мера летучего времени, истинное око вселенной, от которого получают своё сияние и двурогая луна и всякое иное светило небесное, - уже погрузило в морскую пучину алые пылающие лучи, и, окружённая сверкающими ясными звёздами, холодная дочь Латоны { 85 } озаряла уже непроницаемый мрак тёмной ночи, и, покинув неоглядно раскинувшиеся вширь и вдаль пастбища, и заиндевевшие травы, и прозрачные студёные воды, пастухи со стадами уже возвратились в свои привычные станы и, измученные и истомлённые дневными трудами и тяготами, спали уже на охапках мягкого и нежного тростника, забывшись в глубоком сне, когда благородное и достопочтенное общество, отложив в сторону все прочие заботы и мысли, поспешая, чтобы не опоздать, явилось в собрание. Синьоре доложили, что все в сборе и что уже время приступать к повествованию сказок, и она, сопровождаемая с превеликой почтительностью всеми другими дамами, оживлённая, весёлая, с улыбкой на устах неторопливым и плавным шагом вступила в залу, где происходили их встречи. Обратившись с довольным лицом к любезному обществу, она милостиво приветствовала его и, сев вслед за тем в своё кресло, распорядилась, чтобы ей принесли золотую чашу. В эту чашу были опущены записки с именами пяти девиц. Первой, по велению жребия, была вынута записка с именем Эритреи, рассказывать второй выпало Альтерии, третьей - Лауретте, четвёртое место судьба предназначила Ариадне, а последнее, по воле небес, было предуказано Катеруцце. После этого под сладостные звучания флейт все принялись медленно водить хоровод. Посвятив немного времени хороводу, которому сопутствовали непринуждённые и любовные разговоры между танцующими, три девицы, предварительно получив дозволение от Синьоры, сладкогласно пропели такую песню:

После того как эти три девушки закончили свою любовную песню, при исполнении которой воздух, можно сказать, сотрясали вздохи, Синьора подала знак Эритрее, ибо жребий отвёл ей первое место в повествованиях этой ночи, положить им начало. Видя, что ей никак не уклониться от этого, Эритрея, чтобы не нарушать твёрдо установленный порядок, подавила в себе всякий душевный трепет и начала следующим образом.