Происшествие
Шрифт:
— Прошу вас, почтеннейший эфенди, — сказал Ясин-ага. — Ваш кофе совсем остынет.
Хафыз очнулся.
— Да, да, благодарствуйте…
Он взял чашку, поднес ее к своим толстым губам.
«Ох… Гюлизар! Да будет она так же хороша, как это кофе…»
Зачем пожаловал Хафыз? Что это за страшное дело привело сюда самого имама? Эта мысль не давала покоя управляющему. Спросить же напрямик было как-то неловко. Он не сомневался, что речь пойдет о Рамазане. Но что мог натворить этот парень? Карты, гашиш, женщины — все это ерунда… Но что же тогда?
Вдруг Хафыз сказал:
— С парнем творится что-то неладное!
Ясин-ага не понял:
— С каким парнем?
— С Рамазаном.
— С нашим Рамазаном?
— Да, с вашим Рамазаном.
— Что же с ним творится, мой добродетель?
Хафыз сделал вид, что не слышит вопроса, и, опустив глаза, снова уставился в одну точку.
Ясин-ага боялся потревожить имама и не приставал с расспросами. Допив свой кофе, он отнес пустую чашку и, осторожно ступая, вернулся, сел на край кровати.
О чем так глубоко задумался имам-эфенди? Конечно, о чем-то очень важном…
Но вот Хафыз заговорил, медленно, отчеканивая каждое слово:
— Сидели мы на зеленом, как изумруд, лугу. Журчал ручей, пели соловьи, кружились горные ласточки, летали перепелки, разгуливали куропатки, павлины… Я сидел вот как сейчас, а Рамазан-эфенди напротив, понурив голову, грустно смотрел на меня. Я спросил: «Чем опечален ты, сын мой, о чем грустишь?» А он только вздохнул да посмотрел на меня полными слез глазами, и эти глаза в слезах ранили мое сердце!
Хафыз умолк.
— Дай-то бог, чтобы все было хорошо! — вздохнул Ясин-ага.
А Хафыз дрожащим голосом продолжал:
— Меня, говорит, принимают за бездельника, никто не считается со мной. Я круглый сирота. Никому нет дела до меня — ни дяде, ни Ясину-ага.
Ясин-ага хотел было возразить, почувствовав упрек в словах имама, но Хафыз остановил его.
— Послушай-ка, что было дальше, — тихим, важным голосом продолжал имам. — Так вот, едва он это сказал, как до нашего слуха донесся слабый вздох и — клянусь аллахом! — в ответ ему застонали горы и камни. Задрожал я как осиновый лист, оглянулся, и вдруг — о, чудо! — что ты думаешь, вижу…
Ясин-ага сидел с широко раскрытыми глазами.
— …Стоит передо мной седобородый старец в зеленых одеждах… И двинулся он ко мне, и положил руку на плечо мое, да так тряхнул, что чуть дух из меня не вышиб.
Волнение Ясина-ага достигло предела.
— Ну, а были при нем дервишский посох, секира, чаша? — спросил он.
— Конечно, были!
— Так это святой Хызыр, да будет благословенно имя его!
Лицо Хафыза-эфенди расплылось в улыбке.
— Да будь благословен и ты, Ясин! Ты догадался!
Ясин-ага довольно улыбнулся:
— Благодаря тебе и аллаху… Чего-чего, а уж это…
— Слушай же, что было дальше. «Имам-эфенди, — молвил старец, — слушай меня хорошенько и да исполни божественную волю всевышнего, а она такова: тотчас найди дядю раба моего Рамазана и передай ему, что пророк Махди [31] явится в мир от рода племянника Музафер-бея. А посему пусть оный Музафер не теряет времени и женит племянника своего на Гюллю, дочери вербовщика Джемшира»…
31
Махди [арабск. — ведомый (истинным путем)] — по религиозным представлениям мусульман мессия («Спаситель»), который якобы должен восстановить чистоту «истинного ислама».
И Хафыз-Тыква впился страшным взглядом в Ясина-ага, а тот, ошеломленный, во все глаза смотрел на имама.
Прервав томительную минуту, Хафыз спросил:
— Есть у вербовщика Джемшира дочь, которую зовут Гюллю? Говори, есть?
— Есть, — дрожащим от страха голосом ответил Ясин-ага.
— Ха, тогда все верно, Ясин, все верно…
— Только вот о чем хочу я тебя спросить, — поборов волнение, сказал Ясин-ага.
— Спрашивай.
— Святой Хызыр наказывал тебе передать все это Музафер-бею? А не пропадет сила этого знамения оттого, что ты посвятил меня, недостойного, в волю аллаха?
— Молчи, неосторожный! Грех так говорить… Что значит пропадет сила знамения? Что ж, по-твоему, божественная воля всевышнего — мошенничество? Ты оскверняешь религию, коль думаешь, что сила ее может пропасть! Кайся, кайся, грешник, моли о прощении!
Ясин-ага принялся бормотать себе под нос молитву. И все-таки ему не верилось, что пророк Махди явится в мир от рода какого-то плюгавого пьяницы и гашишника. И Ясин-ага гнал от себя это сомнение и клял каналью шайтана, поколебавшего в нем твердую веру в аллаха. Ну конечно, конечно, — сокрушался Ясин-ага. — Вечером в комнате опять была Гюлизар. Хотя он и совершил омовение, но… Должно быть, омовение нельзя делать холодной водой. Наверняка оттого-то проклятый шайтан и поселился в нем и посеял это сомнение.
Ясин-ага нахмурился. И тотчас представил себе шайтана, черного, с рогами. Шайтан показывал ему длинный красный язык, смеялся и приговаривал: «Не верь! Не верь!» Мало того, шайтан прыгнул на большой нос имама, потом на макушку, на одно плечо, на другое…
Ясин-ага взмахнул рукой и отогнал гнусное видение.
— Благодарю тебя за доброту… — сказал он Хафызу. — Так вот оно значит как! А почему бы и не быть этому? — совсем бодро заключил он. — Аллах всемогущ!
— Ты сообщишь мне, когда прибудет Музафер-бей! — приказал Хафыз.
— Хорошо, имам-эфенди.
Залоглу сразу вырос в его глазах. Пророк Махди явится в мир от его рода? От пьяницы, картежника, насильника, совершающего всякие недозволенные проступки… И, оказывается, это возможно.
И потом эта дочь Джемшира… Допустим, имам-эфенди знает Джемшира, ну а дочь? Откуда имаму знать о девчонке? Ясин и сам-то не знал, что у Джемшира есть дочь. Да, да, конечно, это знамение, божественное знамение! Ведь не мог же солгать такой благословенный, уважаемый человек, посланник самого господа в деревне. Да и зачем ему лгать? Какая в этом необходимость? Ведь почтенный имам ровно ничем не обязан Рамазану.
И вспомнив, что даже пустое подозрение — тяжкий грех, Ясин-ага заставил себя не думать больше об этом. Оставалась еще одна проблема. Дочь Джемшира, конечно, работала, и, наверно, на фабрике, среди мужчин. А там девушки не очень-то строгого поведения. Конечно, работала. Ясин-ага знал, что Джемшир заставлял работать всех своих детей от четырех жен и даже самих жен, летом — в поле, зимой — на фабрике. Фабричная работница, не любимая аллахом раба — жена благородного бея… — Ясин-ага покачал головой.