Прошлое в настоящем
Шрифт:
В философско-психологическом плане, наверное, было бы очень интересно сравнить миропонимание философии дзен с византийским исихазмом. Но, насколько нам известно, такого сопоставления еще никто не делал. Здесь мы ограничимся тем, что приведем несколько отрывков из очень содержательной статьи И.Ф. Мейендорфа [1974]:
1. Наиболее древний и первоначально единственный смысл этого термина отражает созерцательную, отшельническую форму жизни христианского монашества, возникшую в Египте, Палестине и Малой Азии в конце III и особенно в начале IV в. Слово «исихия» – «покой», «безмолвие» – указывает на идеал индивидуального отшельничества, по своему принципу отличного от общежительского монашества, основанного Пахомием Великим и предполагающего строгую внешнюю дисциплину труда и жизни. Не исключая внешних правил, жизнь монаха-исихаста определялась внутренней молитвой, «умным деланием», стремлением к личному «об'oжению» как началу преображения других людей и всего мира (с. 292).
2. В современной научной литературе термин «исихазм» часто определяет психосоматический метод творения «Иисусовой молитвы», засвидетельствованный в среде византийского монашества в XIII и XIV вв. «Постоянная молитва» – одна из основных черт созерцательного монашества со времен Евагрия; «Молитва Иисусова» есть постоянное обращение – в разных словесных сочетаниях – к Иисусу Христу, чье имя должно, по словам Иоанна Лествичника (VII в.), «прилепиться к дыханию». Это предписание иногда понималось буквально, в смысле использования дыхания как способа сосредоточить внимание и связать молитву с непрерывающейся функцией организма и тем самым достигнуть «постоянной молитвы». В отличие от платонического спиритуализма Евагрия этот психосоматический «метод» молитвы предполагает положительное отношение к телесному, материальному аспекту человеческой жизни. Он связан с традицией писаний, приписываемых Макарию Египетскому, и, весьма вероятно, употреблялся (в грубой, народной, почти магической форме) в среде мессалиан-богомилов (с. 293).
3. Термин «исихазм» также часто употреблялся как синоним термина «паламизм», т. е. системы богословских понятий, выработанной Григорием Паламой 26 в процессе его полемики с Варлаамом, Акиндином и другими противниками. Эта система понятий включает утверждение о возможности реального, а не только интеллектуального, богообщения. Поскольку в ней также утверждается полная трансцендентность и непознаваемость божественной сущности, Паламе необходимо различение «сущности» от божественных «энергий», или личных «действий», в которых сама божественная жизнь передается «тварям» как личное божественное самооткровение (с. 294).
Основным отличием взглядов Григория Паламы от варлаамизма следует считать унаследованное Паламой от греческих отцов церкви учение об особой функции в человеке, определяемой как «духовный разум» или «образ божий», позволяющий иметь непосредственный «опыт бога», независимый от «созерцания тварей», а также учение Паламы о человеке как о цельном психо-соматическом существе; это учение отличается от платоновского идеализма, определяющего человека как «душу, содержащуюся в теле, как в тюрьме», и предполагает, что весь человек предназначен к общению с божественной жизнью. Бог стал плотью, чтобы сама плоть могла стать божественной (с. 296).
Для понимания сущности византийского и связанного с ним восточно-европейского средневекового искусства необходимо учитывать цельность мировоззрения, объединявшего и мысль, и искусство. Важным элементом этого мировоззрения было богословие образа, или «иконы», унаследованное от антииконоборческих споров VIII—IX вв. и основанное на самом главном пункте христианского учения: божественный Логос стал человеком, а тем самым стал и видимым, т. е. также изобразимым, не переставая при этом быть трансцендентным. Это основное положение определяло сущность образа и задачу художника: оно требовало от последнего некоего «умозрения в красках». Именно эта специфическая черта византийского искусства заменилась в искусстве западного Ренессанса независимыми автономными эстетическими исканиями (с. 300).
Паламитский исихазм отрицал платонический спиритуализм и учил о положительном значении тела: его идеалом было преображение, а не уничтожение плоти. Как общественно-культурное движение оно не могло рождать гениев искусства, но гениям Феофана и Андрея Рублева оно дало основное содержание и внутреннее вдохновение (с. 301).
26
Григорий Палама (1296—1359) – византийский богослов. В 1351 г. паламизм был признан официальной доктриной византийской церкви.
Из этих высказываний об исихазме мы видим прежде всего, что средневековая русская культура молчания, о которой мы уже говорили выше, имела свои глубокие философские основания, уходящие далеко в глубь истории 27 . Если мы отбросим терминологические особенности, то увидим удивительное сходство с гностицизмом [Jonas, 1958] – в обоих случаях стремление понять природу человека и получить знание внутренним путем. А дальше аналогия с учением йогов и дзеном: поиск психосоматических путей прямого, внелогического вхождения в континуальные потоки. Несмотря на различие путей, удивительная глубинная общность – откуда она взялась? Это могло бы быть предметом особого исследования. В историческом плане мы видим как бы два фокуса – Будда и Христос, от которых расходятся волны поиска внутреннего знания путем непосредственного проникновения в континуальное сознание; навстречу им пришел поток логического знания, зародившийся еще в Древней Греции, который потом стал сочетаться со знанием, извлекаемым из наблюдения и эксперимента. На распутье дорог возникла наша культура…
27
Есть основания полагать, что исихазм как некая полуподпольная струя сопровождал развитие православия в нашей стране, идейно тяготея к русскому монастырю на Афоне в Греции.
10. Холистическое миропонимание мексиканского колдуна
Можно, наверное, полагать, что каждая культура накладывает определенные ограничения на широкий спектр сознания человека. Развитие той или иной культуры – это развертывание участка спектра, проходящего через полосу пропускания того фильтра, который задает направленное развитие данной культуры. Изучение духовного облика различных культур – это попытка взглянуть на спектр человеческого сознания во всей его протяженности. Отсюда интерес к философской антропологии.
Перед нами книга Карлоса Кастанеды, где он пытается дать некоторое представление о миропонимании мексиканского колдуна – дона Хуана из индейского племени йаки 28 . Автор книги – антрополог. Он пришел к дону Хуану, чтобы больше узнать о психотропных травах, играющих важную роль в той субкультуре, к которой принадлежит дон Хуан. Но колдун принял антрополога-исследователя в ученики – таково было указание, воспринятое им из глубин сознания. Опыт приобщения к миропониманию мексиканского колдуна Кастанеда описывает в трех книгах: первая The Teaching of Don Juan – эту книгу мы уже вскользь упоминали раньше; вторая – A Separate Reality и третья – Journey to Ixtlan, разбираемая здесь 29 .
28
Дон Хуан в оригинале назван sorcerer, что означает «маг, волшебник, кудесник, колдун, чародей» – человек, обладающий сверхъестественными способностями (прим. Ж.Д.).
29
Другие книги Кастанеды стали доступны позже (прим. ред.).
Отчетливо изложить миропонимание мексиканского колдуна практически невозможно. Во время бесед с антропологом дон Хуан неоднократно подчеркивает невыразимость своего миропонимания в словах. Он нередко произносит краткие, полные какого-то скрытого значения фразы, звучащие загадочно, как коаны дзен. В ответ на недоуменные вопросы антрополога дон Хуан не стремится логически развить свою мысль. Он поступает иначе – пытается создать ситуацию, в которой ученик внутренне – всем своим телом, а не разумом – смог бы понять то, что ему хотят передать. Иногда дон Хуан останавливается и говорит примерно так: «Подожди, сейчас ты еще слишком тверд, чтобы начать понимать». Книга Кастанеды собственно и посвящена описанию того психосоматического метода восприятия миропонимания, которому он учился у индейца йаки. Кратко передать этот опыт в словах абсолютно невозможно. Единственное, что можно сделать, – это как-то изложить исходные предпосылки мировоззрения, что-то сказать о путях подготовки к психосоматическому его восприятию и, что особенно интересно, провести некоторые сопоставления с другими, известными нам формами религиозного осознания мира.
Первая предпосылка – это понимание таинственности мира, благоговейное отношение к нему, чувство своей ответственности за пребывание в нем, ощущение кратковременности этого пребывания и вытекающее отсюда требование – не относиться расточительно к отведенному времени жизни. Вот, впрочем, и дословное высказывание самого дона Хуана:
…для меня этот мир сверхъестествен, потому что он огромен, фантастичен, полон тайн; я хотел убедить тебя в том, что ты должен чувствовать ответственность за пребывание в нем, в этом великолепном мире, в этой удивительной пустыне, в этом удивительном времени. Мне хотелось убедить тебя в необходимости научиться придавать значение каждому действию, потому что тебе предстоит пробыть здесь так недолго, слишком недолго, чтобы увидеть все его чудеса (с. 80—81).
Вторая предпосылка – это отчетливое понимание того, что наше «нормальное» мировосприятие – это лишь одно из возможных. Оно представляется нам нормальным и единственно возможным, говорит дон Хуан, лишь потому, что так видеть мир нас учили с детства. Читая эти высказывания колдуна, невольно вспоминаешь Канта с его представлениями о том, что наш ум находит в природе только то, что он вложил в нее до опыта и независимо от опыта. Кант пытается убедить нас в этом путем логических рассуждений, дон Хуан поступает иначе – он помогает по-другому увидеть мир. Он хочет, чтобы ученик увидел те нити, которые связывают человека с вещами, и сам узнал, как они могут быть упорядочены в разные формы миропонимания. И все эти возможные миры рассматриваются как одинаково реальные, так как все они могут действовать на человека – с каждым из них можно соприкасаться, в каждом из них можно существовать.
Третья посылка – целостность (холизм). Если логически препарировать миропонимание дона Хуана, то это, наверное, самая важная из его посылок. Мир воспринимается как единый, бесконечно большой организм. Но у колдуна холизм – это опять-таки не логическое построение, а реалия. Ученик должен научиться воспринимать мир как нечто целое, живое; он должен ощутить как реальность силы, стоящие за живой и неживой природой. Отсюда и сопричастность человека всему миру, возможность нематериального взаимодействия с ним, ощущение благожелательности или наоборот – враждебности отдельных мест на земле;
умение воспринимать знаки и предзнаменования, возможность включения всей природы в беседу с учеником; и тогда какие-то, казалось бы незначительные события, происходящие в ней, будут подтверждать или отрицать сказанное, и это можно чувствовать – ведь беседу ведет не только разум, но и все тело, и вся природа, связанная с ним. Отсюда и дружелюбно-любовное, заботливое отношение к природе. Например, у лекарственных трав надо испрашивать разрешение на сбор. А кролика, если приходится его убивать, надо прежде утешить… В учении дона Хуана нет и, видимо, не может быть места для бога, поскольку в его целостном миропонимании богом будет все. Но в то же время этот взгляд не ведет к нивелировке личности. Колдун постоянно подчеркивает, что у каждого человека есть свой индивидуальный путь, – все совсем не похожи друг на друга, твердит он.
Если говорить о целостном миропонимании в системе тех представлений, которые мы развиваем в этой работе, то путь, который дон Хуан предлагает ученику, – это преодоление дискретности, выход в континуальность бытия. В этом видится смысл таких центральных для его учения формулировок, как not-doing, stopping the world,journey to Ixtlan 30 .
Вот одна из характеристик того, что есть not-doing: «…делание заставляет тебя разделять гальку и валуны… Если же ты хочешь научиться не-деланию, ты должен… объединять их» (с. 190).
30
Последовательно – не-делание, остановка мира, путешествие в другую реальность (прим. Ж.Д.).
Мир в его дискретности надо остановить. Этому обучает колдун, хотя сам благоговейно любит этот мир и с горечью говорит о том, что после смерти никто уже не увидит это дивное солнце… А на начальных стадиях обучения надо «погасить» свое прошлое – как бы окутать себя туманом, перестать придавать себе то особое и важное значение, которое обычно приписывает себе человек европейской культуры.
Путь выхода в континуальность у индейца йаки существенно отличен от европейского способа. Европейский мистик искал силу и путь внутри себя – в медитации и молитве, в приобщении к Христу; ему помогала символика церковной службы, ее ритм, задаваемый хором, органом… В европейской эзотерической традиции, идущей, очевидно, еще из древнего Египта, микрокосм сознания человека содержит в себе в скрытом виде весь макрокосм. Дон Хуан предлагает путь иной – языческий, когда ученик находит путь и силу, приобщаясь к духовным силам природы 31 . Во всем этом какую-то очень большую роль, видимо, играет использование психотропных трав. В пантеистической системе представлений это кажется даже естественным, ведь травы – часть все той же единой природы. Впрочем, вряд ли об этом сейчас можно говорить с укором, если и европейской культуре, в ее современном проявлении, дают уже новый эпитет: mind– drug revolution 32 .
31
Сейчас мы потеряли способность черпать духовные силы прямо из природы и обретаем снова эту способность только в трагические моменты своей жизни. Помню дни своего Севера, когда после промозгло-холодной ночи, весь измокший под бутарой, благоговейно наблюдая за восходом солнца над сопкой, я снова находил и силы, и бодрость и смысл в происходящем… И смысл снова проступал из-под мрака жизни, когда морозным мартовским вечером над снежной пустыней вдруг вспыхивал по-японски акварельный – бледный, желто-зеленый закат, все смиряющий, смягчающий. Надо было просто смотреть и ни о чем не думать… Но ведь и дед мой был северный колдун.
32
Революция сознания под влиянием психотропных препаратов (прим. Ж.Д.).