Прошлое в настоящем
Шрифт:
Теперь, после этого длительного отступления от основной темы нашей работы, вернемся к представлению о времени в психологическом плане. Если не бояться геометризации, то можно предложить для рассмотрения такую модель: представьте себе направленную прямую, абсциссам которой соответствуют метки сознания. Для того чтобы задать ощущение настоящего, мы должны будем задать точку где-то на этой шкале. В каждый данный момент она делит шкалу на две части, воспринимаемые нами как будущее и прошлое; ее перемещение по меткам шкалы создает впечатление времени. Мысленно некоторым усилием воли мы можем сосредоточить всю силу наших переживаний на отрезках шкалы, лежащих влево или вправо от разделительной черты – отсюда протяженность несуществующего прошлого и будущего и отсутствие протяженности у настоящего, отсюда проблема направления времени.
Несмотря на все несовершенство рассматриваемой модели, она тем не менее дает нам отчетливое понимание, что жизнь, а следовательно, и время в нашем представлении о Вселенной появляются только после того, как в непрерывном выделяется дискретное. Это хорошо понимали уже древние мыслители. Вот один из примеров [Брагинская, 1975]:
Описание сотворения мира представлено в ней [гл. VI «Похвального Слова Константину» Евсевия Кесарийского – 335 г. н. э.] в трех «системах терминов». В первой из них основным «термином» является «эон», причем «всецелый эон»… Он назван «нестареющим», и «неоканчивающимся»… и неподвластным человеческому уму. Сотворение мира представляется как претворение «континуозного» эона в эон дискретный, ибо по природе эон прям… и стремится, тянется в бесконечность… он подобен частями самому себе, т. е. не имеет ни частей, ни разделений… но возрастает, удлиняясь только по прямой. Эон далее сравнивается еще раз с прямой линией, тянущейся… в длину, называется бесформенным… единым и подобным монаде. И вот «царь всяческих»… со всею стройностью расположил в нем месяцы, и времена, и сроки, и годы, и поочередные промежутки дней и ночей, связав его разнообразными (пределами и мерами). Он раздробил его на отделы… и, разделив прямую точками (или центрами…), расположил в эоне великое множество и создал в бесформенном многоформенное различие… (с. 290).
Отказ от дискретности порождает в нашем сознании другую Вселенную, создавая представление о вневременной жизни в системе понятий, лишенных двойственного противопоставления. Пожалуй, наиболее яркое выражение это нашло в философии дзен, где снимаются противопоставления жизни и смерти, добра и зла. Вот несколько высказываний об этом современного японского философа Масао Абе [Abe, 1973]:
Напротив [речь идет о сопоставлении с христианством], для буддизма существенно то, что спасение состоит не в преодолении зла добром и приобщении к высшему Добру, а в освобождении от действующей антиномии добра и зла и пробуждении представления о Пустоте, которая превосходит такое противопоставление. При этом Пустота реализуется не концептуально, а холистически 37 в своем полном существовании, и, как я уже говорил раньше, подлинная Пустота есть одновременно и наполненность. Таким образом, в экзистенциальном пробуждении к Пустоте появляется возможность преобладать над добром и злом, а не подчиняться этому. В этом смысле реализация подлинной Пустоты есть основание для человеческой свободы и творческой активности.
37
Здесь имеется в виду философское учение о целостности; наиболее ярким его современным представителем является Уайтхед.
В другой своей работе он пишет [Abe, 1969]:
Жизнь и умирание в буддийском учении – это не процесс, не продолжение. Если мы де-факто или субъективно допустим, что живем или умираем в каждый момент, то сможем достичь понимания парадоксального единства жизни и смерти, которое останется неизменным на протяжении всей нашей жизни – действительным здесь и действительным сейчас. В этом смысле мы приходим к представлению о том, что наше существование живя-умирая само по себе есть смерть. Это не смерть как противопоставление жизни, но смерть в ее абсолютном смысле. В дзене это называется «Великой Смертью», посредством которой достигается нирвана, становление «вновь рожденным, через дошедшую до конца смерть». Это означает, что в каждый момент умирания ясно проявляет себя единство «Великая Смерть—Великая Жизнь». В работе «Записи голубой скалы» – одном из наиболее важных источников дзена – мы находим следующий коан: Чжаочжоу (по-японски Дзёсю), китайский мастер чань династии Тан, спрашивает Тоуцзы (Tосу): «Когда человек, переживший Великую Смерть, возвращается снова к жизни, что тогда?» Отвечая, Юаньу (Энго) говорит: «Надлежит умереть Великой Смертью, чтобы в этот момент достичь жизни» (с. 9).
Глубоко философские буддистские и особенно дзен-буддистские тексты, аналогичные приведенным выше, обычно трудно поддаются восприятию читателя, воспитанного в системе представлений европейской культуры с ее дуалистическими противопоставлениями, порожденными дискретностью логического мышления. Но все становится совершенно прозрачным, если признать континуальный характер глубинной сущности человеческого существования. Тогда «Великая Смерть» – это просто прекращение дискретного существования, а сознательный переход в континуальное состояние – это порождение новой – «Великой Жизни» 38 . С этой мыслью можно соглашаться или не соглашаться, но при такой интерпретации ее нельзя не понять.
38
Интересная параллель: известно, что в египетских храмах при одном из посвящений (или в терапевтических целях) адепта погружали в особый вид гипнотического сна, подобный переживанию смерти, при этом могло и не произойти спонтанного возвращения к жизни. Отсюда, возможно, и одна из интерпретаций евангельского эпизода с воскрешением Лазаря [Hempel, 1975].
Понятной становится и та роль, которая приписывается «боязни смерти» отдельными ответвлениями восточных учений: смерть рассматривается как одна из преград, стоящих на пути становления самосознания человека. Согласно некоторым интерпретациям, одной из основных задач медитации является стремление к погашению этого страха [Leslie, 1976]. Здесь можно было бы поставить и такой вопрос – не порождены ли боязнью смерти многие проявления европейской культуры, такие как, скажем, стремление запечатлеть себя в истории, добиваясь власти, проявляя героизм, стремясь к первооткрывательству или как-нибудь иначе… Все глубинные мотивы деятельности оказываются связанными с дискретностью миропонимания. Но обсуждение этих вопросов уже выходит за границы нашей работы.
В этой системе взглядов становится ясной и невозможность дуалистического противопоставления добра злу. Создается впечатление, что древние мыслители Востока были глубоко последовательны – они хорошо понимали, что дискретное логическое мышление неизбежно приводит к парадоксам в самой системе исходных представлений, и попытались построить систему, опирающуюся на континуальность глубинного мышления. Европейская культура с ее склонностью к компромиссам, отчетливо формулируя парадоксы дискретности, продолжала развивать систему дискретно-логического мышления 39 .
39
О компромиссности европейской культуры мы говорили еще и в нашей работе Структура науки и логика принятия гипотез (см. [Налимов, 1975] – прим. ред.). Строго говоря, современная наука, несмотря на всю свою позитивистскую настроенность, не имеет достаточных логических оснований для своего существования. Древние восточные мыслители это давно поняли и этим, видимо, закрыли в их культуре пути для развития науки. Европейская мысль пошла иным – компромиссным путем.
Хочется, конечно, обратить внимание и на то, что в текстах, стоящих у истоков нашей культуры, есть высказывания, снимающие дуалистические противопоставления, например в евангелиях:
…любите врагов ваших… (Мф 5, 44).
Здесь исчезает перегородка, отделяющая христиан от их врагов, но это не отказ от борьбы, ибо сказано было также:
Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч (Мф 10, 34).
Эти тексты обращены к прямому, внелогическому входу в континуальное мышление, иначе они не могут быть поняты. В западной теологии дискретность основных воззрений утвердилась прочно лишь после того, как Фома Аквинский сплавил христианство с миропониманием Аристотеля, и в этом наше расхождение с Масао Абе, который, противопоставляя буддизм христианству, не рассматривает последнее в его историческом развитии.
С дзенских позиций легко можно понять и смысл ветхозаветных представлений о первородном грехе, играющих такую большую роль в христианской теологии и малопонятных в общефилософском плане. В Книге Бытия мы читаем:
2, 17 А от древа познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь.
3, 5 Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло.
Здесь познание добра и зла – это переход в мир дискретного, отсюда и неизбежность смерти, которая должна быть противопоставлена жизни. Одновременно это и очень сильное утверждение, что познание добра и зла с неизбежностью приводит к тому, что у человека появляется искушение навязывать другим силой свое представление о добре. И эти евангельские слова оказались пророческими – в морально-этическом и социальном плане европейская история стала беспрерывной борьбой добра со злом, порождающей новое зло… 40 . Глубинные корни европейской культуры восходят не к той или иной идеологии, а к неудержимому стремлению сформулировать эту идеологию в отчетливых дискретно-логических представлениях 41 .
40
Эта мысль была высказана Г.С. Померанцем.
41
Когда эта работа была закончена, нам удалось прочитать очень впечатляющую книгу: Robert M. Pirsig [1975]. Эта книга оказалась бестселлером – в 1974 г. она переиздавалась пять раз. Здесь нам хочется обратить внимание, что тот путь развития мысли, которым идет ее автор, близок нашему. В его миропонимании центральное место занимает обращение к качеству, что в нашей системе представлений эквивалентно переходу к континуальному мышлению.
Отметим, что проблема греха занимала всегда центральное место в европейской религиозно-философской мысли. А первородный грех – падение Адама – принято рассматривать как некое закодированное описание парадигмы всего человеческого существования. Мы, естественно, не можем здесь останавливаться на рассмотрении всего многообразия относящихся сюда и подчас интересных высказываний. Отметим лишь, что приведенные выше наши соображения странным образом перекликаются с представлениями немецкого мыслителя Бернхардта (Oskar Ernest Bernhardt), опубликовавшего свой трехтомный труд Dans la lumi`ere de la v'erit'e во Франции под странным восточным псевдонимом d’Abdru-Shin. Центральным моментом в системе его взглядов является интерпретация грехопадения как подчинение человека интеллектуализму и отход его от духовной мудрости интуитивного сознания. Отсюда и объяснение всего пути развития человечества. Компактное изложение и дальнейшее развитие мысли Бернхардта читатель может найти в [Earle et al., 1963]. (Интерпретируется миф грехопадения в таких словах: Архангел Люцифер – носитель света (Porteur de Lumi`ere), посланный Богом для того, чтобы помочь людям в развитии их интеллекта, предал свою миссию, придав интеллекту исключительную и всеподавляющую роль. Отсюда, добавим, и появилась возможность власти Люцифера над людьми.)
О чем невозможно говорить, о том следует молчать, но нельзя не говорить о том, о чем следует молчать.
14. Невыразимость истины на языке дискретных представлений
На лекциях и докладах мне часто задают вопрос – признаю ли я существование абсолютной истины. Этот вопрос, если над ним серьезно задуматься, представляется мне малопонятным. Он станет правомерным только в том случае, если предварительно что-то очень серьезное будет сказано о языке, на котором эта истина может быть выражена. Если вдруг выяснится, что нет и не может быть языка, на котором возможно выразить абсолютную и всеобъемлющую истину, то чем это утверждение будет отличаться от утверждения о том, что такой истины вообще нет?