Есть на свете такой индивидуум,Что решает судьбу бытия.Но не стану, amice, из виду умВыпускать легкомысленно я.Я родился проклятым безбожникомИ хочу, прежде чем умереть,Стать внимательным дамским сапожником,Чтоб с вниманьем на ножки глядеть.«Когда меня за уши драли…»Когда меня за уши дралиИ часто стоял я в углуИ с братом когда расставлялиСолдатиков мы на полу,В те годы любил убегать яОт бонны к соседке моей:Там прыгал, рвал свои платьяИ всласть целовался я с ней.Была она дочерью прачки,Но я был всегда демократИ в "маму и папу" и в скачкиИграть с ней я очень был рад.Нам встретиться было отрадноВчера, в ресторане. Она,Одетая очень нарядно,Пила очень много вина,Но глазки так мило смеялись,Так ножка была хороша,Что, встретившись, мы не рассталисьИ зажили в душу душа.Я всласть веселю мою даму,Как дети, мы снова живем:Играем мы в папу и мамуИ ездим на скачки вдвоем.
«На нашей маленькой планете…»
На маленькой нашей планетеЯ строил с женою вдвоем,С серьезной и важною НэттиПрелестнейший карточный дом.Ах, только не надо смеяться,И мы, осторожные, с ней,Мы выстроим целых двенадцать,Двенадцать подряд этажей.Мы были значительно-строгиЗа нашим рабочим столом:Нам столько мечты и тревогиВнушал этот карточный дом!Я Нэтти цитировал Маха,Чтоб дому дать верный размер,А Нэтти без всякого страхаБрала свою тетю в пример.О, как были трепетны руки!Наш домик растет и растет…Я Нэтти твердил о науке,Начавши: «Еще Геродот…»И в Критику Разума глядя,Я Канта цитировал ей,А Нэтти шептала, что дядяБыл даже и Канта умней.И домик всё рос, усложнялся,И делался очень большим…Над ним уж никто не смеялся,Никто не смеялся над ним.Нам карта одна оставалась,Но домик вдруг рухнул во прах,И звездочка в небе смеяласьНа наше внезапное «ах!».
«Сняв наложенный во время оно…»
Сняв наложенный во время оноПласт с пергамента, как грим,Мы находим песни нежного НазонаПод апокрифом, нелепым и простым.Я, мудрец, ценю бесстыдство грубой речиИ бездушие и преданность мечты,Герб презрения на лбу, как на щите,И массивные родэновские плечи.Или вечный страх, бездарность и стыдливостьТех, кого в застенок заперли дома,Неуверенность движений и ума,Взгляд потерянный и жалкую правдивость.Я люблю вульгарнейшую песню.Я люблю, люблю, когда он запоет,Наш великий и распущенный народ,Про Сибирь, про Порт-Артур, про Пресню…Сняв наложенный во время оноПласт с пергамента, как грим,Мы находим песни нежного НазонаПод апокрифом, нелепым и простым.
ПЕРЕВОДЫ
ШАРЛЬ БОДЛЕР (1821-1867)
ПЕЧАЛИ ЛУНЫ
Сегодня вечером в луне так много лени,Как в спальне женщины, когда пред негой снаРассеянной рукой ласкает грудь онаИ в комнате тепло, подушки, тишь и тени.И отдается в тьме луна забвеньям страннымИ умирает в снах, склонившись на атлас,Блуждая медленно лучами томных глазПо призракам ночей, белесым и туманным.И если иногда она с небес усталоУронит на землю слезинку из опалаС игрою радужной блестящего червонца,То словит в руки дар ее тоски ленивойБессонный и больной поэт благочестивыйИ в сердце сохранит от жгучих взоров солнца.
КОШКИ
Ученые, влюбленные, уже изведавПериод юности, в немолодые дниВысоко чтут котов, и зябких, как они,И так же, как они, спокойных домоседов.Коты – поклонники и похоти и знаньяИ любят тишину и ужас темноты,И, если б не были столь гордыми коты,Эреб их сделал бы гонцами мирозданья.Коты заимствуют, мечтая, позы сна,И удлиненные, и полные гордыни,У сфинксов, грезящих в безбрежности пустыни;Их шерсть магических и быстрых искр полнаИ в их глазах, неясно, как зарницы,Мерцают золота мистичные частицы.30 июня 1915 СПб
ПОГРЕБЕНИЕ ПРОКЛЯТОГО ПОЭТА
Если ваш труп, мой поэт и философ,В мраке тяжелом полночных глубинИ похоронит за свалкой отбросовДобрый и набожный христианин, –В час, когда чистые звезды устанутИ захотят свои очи смежить,Ткать пауки над гробницею станут,Будут гадюки детей выводить.Будете слышать вы в тьме безысходнойДикие возгласы ведьмы голодной,Жалобный вой вереницы волков,Шепот смеющихся и неопрятных,Трепетных в похоти старцев развратныхИ совещания черных воров.
НАДТРЕСНУТЫЙ КОЛОКОЛ
Зимою по ночам есть сладость и страданье,Следя за трепетом в камине языков,Внимать, как мед ленно встают воспоминаньяПод отдаленный звон больших колоколов.На старой, на прямой и бодрой колокольнеСчастливый колокол в туман кидает крик,Свой верующий крик, спокойный и довольный,Как верный часовой, испытанный старик.Но треснул колокол моей души, и звуки,Которыми и он в часы глубокой скукиВдруг наполняет мрак, и холод, и туман, –Напоминают хрип забытого когда-тоВ кровавом озере, средь гор из тел, солдата,Что издыхает там, в усилиях, от ран…
СПЛИН
Недобрый холод льет из урн потоком нищийИ недовольный всем брюзжащий плювиозНа бледных жителей соседнего кладбища,А на предместие – туман смертельных грез.Худой, чесоточный, мой кот во мраке где-тоВсю ночь без отдыха скребет бока себе,И зябнущий фантом, дух дряхлого поэта,Печально жалуясь, блуждает по трубе.Тоскует колокол; дрова в печи дискантомАккомпанируют простуженным курантамИ в кипе сальных карт, средь грязных королей(Одной старухи дар, погибшей от водянки),Болтает, хороня былой любви останки,С зловещей дамой пик пустой валет червей.Juin 1914 Вех
СПЛИН
Я – как король дождливейшей страны,Бессильный, молодой и старый в то же время,Что, презирая все забавы старины,С собаками скучает, как со всеми.Ничто не веселит жестокого больного –Ни виселицы шест, ни сокол, ни народ,Что у дворца перед балконом мрет,Ни песенька шута… Кровать его альковаПодобьем кажется большой, могильной ямы,Не могут выискать его двора статс-дамыТакого нового бесстыдства туалета,Чтоб скрасть улыбку с губ у юного скелета.Ученый, золото готовящий чудак,Болезнь из короля не мог изгнать никак,И ванны римские из крови (вспоминаютО них, состарившись, властители земли)Тот отупелый труп, в котором протекаетНе кровь, а Леты муть, согреть не помогли.
ИГРА
Гетеры старые в тепле поблекших кресел,Бледны, намазаны, жеманятся устало;С ушей их падает звон камня и металлаИ взор их Льстив, зловещ, и мертвенен, и весел.Их облики без губ и без окраски губыНа зелени ковров нергаментны и гадки,И ищут золото, как в адской лихорадке,В карманах пальцы их, порывисты и грубы.Со свода грязного ряды больших кинкетовЛьют свет рассеянный на окруженных славой,Приволочившихся мотать свой пот кровавый,Туманных, ледяных и сумрачных поэтов.Вот черное табло, что ночью созерцаюЯ, ясновидящий, затравленный и скучный.Я вижу и себя: я там, в норе беззвучной,Холодный и немой, завидуя, взираю.Завидуя им всем, их цепкой страсти смелых,Пришедших торговать нахально предо мноюБылою красотой иль славою былою,И смеху мрачному развратниц престарелых.И я взволнован был от зависти к стремленьюНесчастных к пропасти с наибезумной кручи,Что всё же предпочли, самим себе наскучив,Свой ад – ничтожеству и боль – уничтоженью.13 августа 1915 СПб
ВИНО ОДИНОКОГО
Галантной дамы взор, особенный и быстрый,Скользящий холодно, как луч луны, когда,Купаясь в озере, раскидывает искрыЕе небрежная, пустая красота,Распутный поцелуй веселой, тощей Ады,Последнее экю меж пальцев игрокаИ звуки музыки, дрожащие рулады,Как чья-то дальняя и нервная тоска,Всё вздор перед тобой, объемистая фляга!Из брюха твоего волнующая влагаБлагочестивого поэта веселитИ льет в него глотки надежды и отвагиИ гордость, этот клад для каждого бродяги,С которой он на мир, как Бог с небес, глядит.