Психологическая защита
Шрифт:
Какой бы ни была благородной цель у иронии, например, породить высокую идею, открыть глаза на что-то, в том числе на себя, все же эта идея в иронии утверждается отрицательными средствами.
Несмотря на великодушие замыслов иронии, или даже несмотря на ее бескорыстие, ирония дает самоудовлетворение. И право же, это не только эстетическое самоудовлетворение.
Человеку, пользующемуся иронией, приписывают черты тонкого ума, наблюдательность, "медлительность", "бездеятельность мудреца" (не моментальная реактивность). Аристотель даже указывал на "величие души" ироника.
Лингвистические и культурологические изыскания А.Ф.Лосева окончательно убедили нас в том, что ирония хотя и умный (как признак "тонкого ума"), благородный (как признак "величия души"), изящный (как доставляющий эстетическое удовольствие своей изысканностью) механизм, но, несмотря на то, что это самый умный, самый благородный, самый изящный, — все же это защитный механизм.
Несмотря на все благородные, умные и тонкие усилия А. Ф. Лосева оправдать, возвеличить иронию, особенно античную, все же мы попытаемся показать, в чем психозащитность этого механизма. Попытаемся выяснить, что же в иронии нужно сокрыть, заговорить, зачем нужно сокрыть смысл под оболочкой отрицательного выражения этого смысла.
Первоначально отметим отличие иронии от рационализации: ирония — это уже способность к рефлексии, к выходу из полной поглощенности ситуацией. Это уже стояние если не над ситуацией, то уже рядом с ней, около нее, а не в ней. А стояние рядом уже дает силу человеку, уже дает ему преимущество. У него есть возможность отстранения, отчуждения, способность сделать ее не совсем своей, чужой, странной, это уже способность нового видения ситуации.
Как психическое состояние ирония — это измененный знак моего переживания ситуации, с минуса на плюс. Тревога сменилась уверенностью, враждебность — снисходительностью… Это — один параметр изменения состояния. Другой — означает, что человек находится в состояниях, которые автономны относительно ситуации, другого человека, предмета. Я уже скорее субъект, чем объект этих ситуаций, и потому у меня уже есть возможность управления этими состояниями.
Ирония как психический процесс превращает то, что для меня ужасно, страшно, непереносимо, враждебно, тревожно, в противоположное. Посредством иронии я выхожу из этой цепкой, липкой схваченности ситуацией. Эту спасительную и освобождающую функцию иронии очень точно выразил Вольтер: "Что сделалось смешным, не может быть опасным".
Психоаналитически иронию можно рассматривать как символическую агрессию. Энергетически она обеспечивается деструктивными силами танатоса, но контроль сознания сохраняется или появляется. Сознательное Я предвидит последствия прямой агрессии танатоса и действует, исходя из предполагаемых последствий. Если человек позволяет себе проявление агрессии в открытой форме через поведение или слова (ругань, диффамацию), то велика вероятность получить в ответ или то же самое, или даже больше; или же со стороны общества, а также строгого Сверх-Я могут последовать санкции (чувство вины, угрызения совести). В этом случае "умное" Я дает возможность отреагировать агрессию в социально приемлемой форме. Давайте вместе с З.Фрейдом посмотрим на технику иронического реагирования. В своих лекциях Фрейд неоднократно пользовался этим примером. Это — один английский анекдот: "Двум не очень-то щепетильным дельцам удалось рядом очень смелых предприятий создать себе большое состояние, после чего они приложили массу усилий, чтобы войти в высшее общество. Среди прочего им казалось вполне целесообразным заказать свои портреты самому знаменитому и дорогому художнику, появление произведений которого считалось событием. На большом вечере эти драгоценные портреты были показаны впервые. Хозяева подвели влиятельного критика и знатока искусства к стене гостиной, на которой висели оба портрета, рассчитывая услышать от него мнение, полное одобрения и удивления. Критик долго смотрел на портреты, потом покачал головой, как будто ему чего-то не хватает, и спросил только, указывая на свободное место между двумя портретами: "А где же Спаситель?". Я вижу, вы смеетесь этой прекрасной остроте, построение которой мы постараемся теперь понять. Мы догадываемся, что знаток искусства хотел сказать: вы — пара разбойников, подобно тем, среди которых был распят на кресте Спаситель. Но он этого не говорит, а вместо этого говорит другое, что сначала кажется совершенно не подходящим и не относящимся к случаю, хотя мы тотчас же узнаем в его словах намек на то неодобрительное мнение, которое ему хотелось бы высказать. Этот намек представляет собой настоящего заместителя последнего мнения" [57, с.362]. Ирония выстраивается, когда откровенное, грубое, прямое выражение агрессии облекается в социально приемлемые формы, камуфлируется, маскируется. Агрессивный импульс как бы переносится в сферу интеллекта, где такие игры допустимы, более того, даже поощряются; и участие в них — есть свидетельство того качества, которое социально привлекательно, — высокий интеллект. Социальные нормы поведения предполагают, что человек, над которым проиронизировали и который даже себя чувствует глубоко оскорбленым, не должен на эту символическую агрессию ответить открытой агрессией или обидой. Общество больше заинтересовано в дуэлях скрученными газетами, чем в дуэлях на шпагах. Социуму от первых дуэлей перепадают искры остроумия. Наиболее частой санкцией против человека, которому обида застит глаза и инициирует агрессию, является вербальная реакция: "Он что, шуток не понимает?". Человеку приходится выбирать между субъективно воспринятым оскорблением и необходимостью ответить на него или отсутствием юмора. А обыденное сознание, как правило, связывает отсутствие юмора с отсутствием ума. Вдумаемся в этимологию слова остроумие: остроумие, острый ум. Поддавшись обиде, признаю отсутствие ума. Не всякий решится на это.
Человек с жесткими, авторитарными установками может позволить себе проиронизировать над чем-то или над кем-то. Но как правило, это злые шутки, унижающие достоинство другого человека (вспомним "юмор" Сталина). Понятно, что в свой собственный адрес всякая ирония наказуема. Она не прощается как смертельная обида, и наказание за иронию может быть более жестоким, чем за прямую агрессию. Такое же отношение к иронии со стороны тоталитарных режимов. Неироничны, смертельно серьезны режимы Гитлера и Сталина. Но это отнюдь не означает, что в авторитарных режимах ирония не распространена. Как раз наоборот, в иронизировании принимает участие все население. Объектом иронии может быть все, кроме меня одного. Иронизируют даже в виде анекдотов над святая святых, над идеологией, над кумирами режимов. Анекдоты про Ленина, Сталина, Василия Ивановича и т. д. как раз и вырабатывают определенный иммунитет против идеологического террора. Но иронические игры иногда могут заводить достаточно далеко. Ирония может заглушать голос совести. В данном случае интеллект направляет острие иронии на выключение Сверх-Я. Пример такой ситуации описан Г.Баклановым в "Литературной газете": "Студенты одного из факультетов МГУ убирали картошку в Красногорском районе Московской области. Урожай был хороший, сорт замечательный: длинные розовые картофелины, рассыпчатые, если испечь в костре. Установили норму, каждому за смену набрать и ссыпать столько-то корзин. Но выпахивали картошку лениво, не на всю глубину, и половина ее оставалась в земле. И вот один из студентов начал говорить, что нельзя дать ей уйти под зиму, под снег, надо бы и эту выбрать (студент как бы персонифицировал общее Сверх-Я для всей группы. — Э.К.). Но норма есть норма, выпахивали не они, что им, больше всех нужно? (А это уже пример рационализации, которая нужна для защиты от этого "назойливого" Сверх- Я. — Э.К.). И над ним уже стали смеяться, когда смешно, тогда ведь не стыдно" [3, с.13].
Этим примером хотим также отметить, что нравственная — безнравственная направленность иронии зависит от ситуации.
Труднее анализировать случай самоиронии, т. е. когда субъект и объект иронии в одном лице. Первая и главная функция — это редуцировать ту информацию относительно самого себя, которая нелицеприятна, причиняет мне боль, и единственная возможность снять дискомфорт — это поиронизировать по поводу какого-то недостатка, промаха. Мы написали недостаток, промах, и ведь сразу указали на существо самоиронии: Я переживает, осознает этот недостаток, он не вытеснен. Он высвечивается в иронии как лучом прожектора. К тому же самоирония предполагает присутствие другого, как мнимого, воображаемого, так и реального. И тут самоирония кроме всего прочего выполняет следующие функции:
Иронизируя над собой в присутствии другого, я как бы жду от него опровержения, комплимента, поглаживания ("это не совсем так", "ты недооцениваешь себя", "я воспринимаю тебя иначе", "наоборот").
Самоирония может быть предваряющей критикой. Критикуя, иронизируя над самим собой, я отнимаю хлеб у другого. Я удерживаю ситуацию в своих руках. Самокритика всегда менее болезненна, чем критика. Увы, часто люди это недооценивают. Для зрелой личности это знание более открыто. Болезненное самолюбие — это причина и следствие отсутствия самоиронии.
11сихоаналитически самоирония инициируется инстанцией Сверх-Я, при использовании энергии деструктивного танатоса. Но опять же агрессия Сверх-Я преломляется через призму контролирующего ситуацию Я.
Философско-филологическое осмысление иронии, кик нам кажется, дает возможность для понимания защитной функции иронии в структуре психического аппарата. В пятитомной "Философской энциклопедии" ирония определяется как некое высказывание, которое обладает "скрытым смыслом, обратным тому, который непосредственно высказывается или выражается". Здесь для нас интересно это расхождение между высказыванием и смыслом, их полярность. Говорю одно, а имею в виду другое. Ироническое высказывание приобретает форму положительной характеристики, похвалы. Обращаясь к ослу, вопрошают: "Откуда, умная, бредешь ты голова?"; "Посмотрите, каков Самсон!" — указывают на тщедушного, слабого мужчину.
Самоирония чаще принимает вид уничижительной характеристики: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын!" — это Александр Сергеевич о себе.
Ирония может выражаться не в противоположности, она как бы обходит прямое выражение, прямое ругательство. Томас Манн говорил о "лукавой непрямоте иронии". Фрейд это показал в английском анекдоте. В вопросе "А где же Спаситель?" нет прямого выпада против тщеславных дельцов.
Позднеримский философ Климент Александрийский указывает на то, что целью иронии является "возбудить удивление, довести слушателя до раскрытия рта и онемения"… (Ирония, 1962, с.317). Истина через нее никогда не преподается. Это "раскрытие рта" вызывается неожиданностью соединения несоединимого, игрой слов.
Вторая часть высказывания Климента удивительно перекликается с афоризмом едва ли не самого глубокого классика этой темы Кьеркегора: "ирония как отрицательность есть не истина, а путь" [Цит. по: 61, 1972, с.103–104]. Для психолога такое определение иронии указывает на то, что главная функция иронии не содержание, а оценка содержания. При этом оценка уничтожающая, принижающая содержание, относительно которого происходит ирония. Можно сослаться на Томаса Манна, что "ирония — главный фермент переваривания действительности". Было бы что переваривать. Ирония не создает истину, истина всегда позитивное знание; знание, которое должно задержаТься, знание, на котором нужно остановиться. Ирония — это всегда отрицание, неукорененность ни в одной позиции.
Едва ли не самый глубокий представитель немецкого романтизма Новалис писал: "Совершенный человек должен одновременно жить и во многих местах и во многих людях. Он должен быть неизменно связан с широким кругом лиц и разнообразными событиями. Тогда только можно говорить об истинном, грандиозном духовном начале, которое делает человека подлинным гражданином мира и в каждое мгновенье его жизни возбуждает
J
его при помощи благодетельных ассоциаций, придает ему силы и светлое настроение благодаря осмысленной деятельности" [Цит. по: 32, с.77].