Чтение онлайн

Этот важнейший этап телесного само- и взаимопознания, манифестирующий главное отличие полов — наличие или отсутствие фаллоса и закрепляющийся в виде комплекса кастрации, который считается еще со времен З. Фрейда ведущим в детерминантах полового поведения. Одежда, скрывающая этот факт, становится социальным символом мужественности и женственности. Как заметил Ж. Бодрийяр, ссылаясь на З. Фрейда, объектом фетиша у мужчины становится последний предмет женского туалета, более всего приближающий к открытию отсутствия пениса у женщин39.

Тем не менее, детская одежда иногда приобретет значение сверхсимвола, становясь фетишем, выполняя роль того предела, который непреодолим без нарушения общественных табу и норм этикета. Такое же значение могут иметь и отдельные части детского тела, чему есть не мало свидетельств, например, в эротических пассажах Г. Иванова: «Сердце перестает биться. Легкие отказываются дышать. Белоснежный чулочек снят с ножки Психеи. Пока медленно, медленно обнажались колено, щиколотки, нежная детская пятка — пролетали годы. Вечность прошла, пока показывались пальчики… И вот — исполнилось все. Больше нечего ждать, не о чем мечтать, не для чего жить. Ничего больше нет. Только голые ножки ангельчика, прижатые к окостеневшим губам, и единственный свидетель — Бог»40

Есть данные, что особые эротизирующее воздействие оказывает феномен своеобразного трансвестицизма, когда мальчик одет как девочка, а девочка как мальчик. Эта символическая андрогиния видимо играет роль ключевого раздражителя, манифистируя бисексуальность, как препубертатного детства, так и соответствующую направленность влечения у взрослых.

Особую озабоченность родителей вызывает не сам факт влечения взрослого к телу ребенка, а то, что ребенок может испытывать не менее интенсивное ответное влечение делающего его не «жертвой» в духе виктимологии, а активным партнером в рамках уже рассмотренной биосоциальной парадигмы. Хотя эротические отношения между взрослыми и ребенком принципиально неодинаковы и неравнозначны для них, но то, что ребенок может быть несознаваемым их инициатором достаточно подтверждено многочисленными «case report» в западной литературе. В этом отношении просматривается существенная разница в реакциях мальчиков и девочек.

Нужно отметить, что современные данные о масштабах распространения Эдипова комплекса достаточно противоречивы и говорят в пользу его неуниверсальности. Напротив, все больше накапливается свидетельств распространенности, начиная с раннего возраста, самоудовлетворения, как своеобразного «открытия» тела у ребенка. Элементарные сексуальные реакции отмечены уже у плода, а у новорожденных девочек зафиксированы физиологические признаки полового возбуждения. Один из теоретиков американского феминизма, Люс Иригарэй, подчеркнула принципиальную разницу в женском и мужском аутоэротизме, берущую начало в детстве. «Чтобы прикоснуться к себе, мужчина нуждается в инструменте- руке, женском теле, языке… Женщина «касается себя» все время, … поскольку ее гениталии- это две губы в постоянном соприкосновении»41. Женская сексуальность множественна и принципиально не замкнута. «Маленькие девочки и их «невоспитанные» тела, закованные в самих себя, не тронутые и хранящиеся под запрещающим оком всевидящего зеркала. Фригидизированные. Но какие страсти кипят под этой оболочкой. Какие усилия- и нет им конца — прилагает полиция сексуального контроля, чтобы воспрепятствовать выплеску этих страстей»42. Один из устойчивых мотивов в женских описаниях эпизодов раннего детства- страх быть пойманной на месте «телесного преступления» и стыд за собственную «слабость» и податливость. «Спрятанность» половых органов девочки, их незаметность (за редкими исключениями) как «дар» природы послужила основой для закрепления в ряде культур (особенно африканских) клитородэктомии. Эта операция призвана не только защищать будущую женщину от избыточной сексуальности и обеспечивать ей плодовитость, но и гарантировать эстетический вид половых органов девочки, гладких как ладонь43. Такая «дискриминация» имеет выражение гендерный аспект, ибо обеспечивает «укрытость» и недоступность для взгляда половых органов девочки, что резко усиливает диапазон возможной визуализации и в определенном смысле слова ведет к их фетишизации. В свое время, как уже упоминалось, П.П. Блонский, анализируя процесс развития детской сексуальности, подчеркивал, что максимальная эротизация девочки происходит, когда она оказывается в активной роли, т. е. предлагающей себя для рассматривания. Преодоление запрета демонстрации тела и табу на внешний вид гениталий, достигаемые в сновидениях, видимо служит способом снятия давления мощных социально- психологических механизмов, исходящих, прежде всего, от матери и ближайшего окружения.

Изложение позволяет сформулировать важный аспект детской сексуальности. Он связан со специфическим функционированием половых органов в актах самоудовлетворения, взаимоисследования и символических демонстрации в снах, фантазиях и воображении… Это «действующее» тело уже несет в себе четкие признаки гендерной определенности и половой символики.

В аспекте нашей темы важно проследить эволюцию образа тела девочки у В.Набокова. Суть эволюции в словесной невыразимости телесных черт девочки и женщины, в постоянной угрозе сбиться на пошлость и банальность. Обратимся к набоковским характеристикам эстетики тела девочки. Образ «нимфетки», составляющий подлинное литературно- художественное открытие писателя, прослеживается уже в ряде его произведений доамериканского периода («Подлинная жизнь Себастьяна Найта»,» Дар», «Камера- обскура», «Волшебник») Высшее достижение его таланта в разработке этой темы: «Лолита», «Ада или радости страсти», «Под знаком незаконнорожденных». Набоковские эпитеты и метафоры, описывающие телесные совершенства девочки, принципиально не завершены, многозначны, трансгрессивны. Как отметил М.Д. Шраер, не удается до конца понять, каков же сексуальный мир Набокова — «райский, адский или адско-райский»44. Если еще учесть и постоянный подтекст потусторонности, взаимодополнительность пространства и времени, знания и воображения, столь характерные для Набокова- то, понятно, что писатель видел то, что хотел увидеть. Тело для В.Набокова-то что можно увидеть только с помощью волшебного фонаря искусства, то, что выходит за рамки повседневности и обыденности. Говоря словами писателя, «прозрачная, чистая, юная, запретная, волшебная красота девочек» — это вечная загадка сочетания детскости и женственности, которая в свою очередь сопряжена с мальчишеством. Слова одного из героев: «мой средний возраст всю жизнь составлял тринадцать лет» многое объясняют в набоковской эстетике тела. В этом возрасте начинается постижение тела, которого следует стыдиться, и высокой, бесплотной души. Гораздо позже приходит осознание того, что воплотилось в строках еще одного гения русской эмиграции Иосифа Бродского: «…прекрасная как девочка, душа, ты так же велика, как хороша…»45.

Теперь обратимся к телесным признакам мальчика, эротический контекст которых несет иную смысловую нагрузку. В исследовании И. Кона, посвященному мужскому телу как эротическому объекту, подчеркивается, что эта иконография родилась только в конце 70-х годов XX века и связана преимущественно с историей однополой любви46. Вместе с тем, телесный канон фигуры мальчика как объекта любви был хорошо известен в античном мире. Ганс Лихт отмечал, что греки, прежде всего, выделяли красоту глаз мальчика, румяность щек, золото волос, как и другие телесные достоинства47. В живописи это отразилось в мифологических сюжетах, принадлежащих кисти Д. Караваджо и А. Иванова, в скульптуре — Донателло. Особое место в телесном облике мальчика занимает фаллос как символ маскулинности. Один из современных юнгианских теоретиков Ю. Моник отмечает, что «физический фаллос становится религиозным и психологическим символом, так как принимает собственное решение, не зависимое от эго своего владельца, когда и с кем он хочет иметь дело»48. Открытие этого явления на определенной стадии развития мальчика, когда часть тела не подчиняется его воле и живет самостоятельной жизнью, являясь подлинным событием. В известном скандальном романе Альберто Моравиа «Я и Он», построенном на постоянном споре мужчины со своим фаллосом, последний говорит: «А я и есть бог единственный действительно существующий в этом и ином мире»49. В этом факте современный феминизм видит корень проблемы взаимодействия мужского и женского пола в гендерной их определенности.

В отечественной эротической прозе можно указать на блестящий пассаж К. Бальмонта, в котором содержится описание такого открытия: ««Поля, — сказал Васенька дрожащим голосом. — Чего у вас, у женщин, там?» И он показал своей ручонкой на то место ее тела, которое обожгло его мысль любопытством… Помирая со смеху, Полина припала головой к его подушке, потом снова приподняла ее и, отдернув его одеяльце, сказала: «А у тебя что там?» И, тронув его детский стебелек, смеющаяся и сияющая, она зажгла в детской душе огонь, который горит в мире с первого мгновения мира и горел в нем, когда мира еще не было.

Любовь лежала на полу, одна, и глядела блестящими глазами.

Одно мгновение нас делает другим, и тот, кто стал другим, часто не подозревает, что он уже навеки стал другой»50.

Страх перед красотой и привлекательностью тела мальчика и юноши буквально пронизывает христианскую и особенно православную догматику. Об этом писали все великие Отцы Церкви и основатели монашества, начиная с Антония и Макария. В уставе преподобного Нила Сорского прямо указанно: «удаляйся так же от сожительства с юными, женовидными и красивыми лицами и от взоров их удерживайся; ибо это есть сеть дьявола на иноков»51. Очевидно, это одно из самых острых противоречий в рамках рассматриваемой темы- с одной стороны прекрасный греческий мальчик — «живой идол аполлонического взгляда» (К. Палья), а с другой юный инок, под рясой которого прячется красота, сводящая с ума святых подвижников.

В уже упомянутых работах западных исследователей проблем детской сексуальности обосновывается понятие «сексуальной свободы ребенка», которая рассматривается в 3-х главных аспектах. Во-первых, это право на доступ к собственному телу в актах самоисследования и мастурбации, вплоть до составления личной «карты эрогенных зон», где ребенок достигает максимальной степени самоудовлетворения. Родители и воспитатели не должны ему препятствовать в этом, а тем более наказывать, ибо это как раз и является одним из факторов, формирующих негативное отношения к телу и сексуальности со всеми вытекающими последствиями, особенно у женщин в форме фригидности. Во- вторых, это право ребенка на сексуальные игры со сверстниками или старшими и младшими по возрасту.

Феноменология детских сексуальных игр обширна и заслуживает отдельно20 исследования, ввиду их особой важности для становления личности в интимных отношениях, что нередко носит характер сексуального импринтинга. Особенно часто это прослеживается, судя по анкетированию, в парных отношениях между друзьями и подругами, включая братьев, сестер и других родственников. Инцест этого рода не всегда становится достоянием гласности, но как полагают исследователи, он не менее распространен, чем родительско-детский вариант. В любом случае, детская сексуальная игра («в доктора», «в больницу» и. т. д.) незаменимый способ обретения навыков в сфере интимного общения и «проигрывания» будущих ситуаций во взрослой жизни. Их ритуализированность, ролевой характер, сложность и иногда вычурность сценарного компонента оставляют, как правило, заметный след в эмоциональной памяти, формируя уже упоминавшийся набор «любовных карт», которыми человек потом играет всю жизнь. Насильственное вторжение взрослых в эти детские забавы, сопровождающееся часто физическим наказанием и нагнетанием ужаса по поводу этого факта не только не дает желаемого эффекта, но, в сущности, стимулирует интерес ребенка по модели «запретного плода». Особенно пагубно, если ребенка начинают считать «больным», «извращенцем» или даже потенциальным маньяком, ищут «лекарств» от этой напасти и т. п. В биографиях реальных маньяков и насильников такие ситуации нередки, на что обращают внимание психиатры и психотерапевты.

Наконец, третий аспект сексуальных прав ребенка вызывающий наиболее яростные дискуссии- право на сексуальные отношения со взрослыми (не родителями). Эта позиция основана на постулате об отсутствии «естественных» ограничителей для реализации сексуального влечения ребенка в том числе и к взрослому. Ребенок в этом случае не «жертва» соблазнителя и потенциального насильника, а активный деятель, выступающий сам в роли очень эффективного соблазнителя. Этот момент нередко отмечают в воспоминаниях мужчины с бисексуальной направленностью. Они в детстве часто хотели быть соблазненными, активно искали «учителя» и охотно шли на контакт, если, разумеется, он не был явно криминального характера. Аналогичные мотивы можно встретить и в женских воспоминаниях, особенно с началом менструации, когда девочка начинает ощущать себя женщиной и активно самоутверждается в новой роли. Хорошо известно, что девочек- подростков чаще привлекают не сверстники с их грубоватой полудетской неуемной сексуальностью, а зрелые мужчины, которые в состоянии провести «мастер- класс». Этот момент, как правило, не вызывает внутреннего конфликта в отличие от инцестуозных отношений с собственным отцом, которые воспринимаются часто как насилие и обман.