Чтение онлайн

Сложность «ткани» отношений в том числе эротических между взрослым и ребенком отмечается всеми исследователями. Особенно это очевидно при обсуждении проблем «правильных» и «неправильных» прикосновений к ребенку. Тактильный контакт, нежное прикосновение, телесные ласки являются абсолютно необходимым и ничем не заменимым элементом воспитания нормального ребенка, что имеет глубокие эволюционно- биологические корни. Без этого невозможно установить человеческие отношения с ребенком, на этом зиждется психология привязанности как элемента любви. В то же время, нежные прикосновения даже внегенитальных областей могут вызвать у ребенка эротическое возбуждение, и он начнет активно воспроизводить ситуацию получения удовольствия. Все это происходит, прежде всего, в семье, где собственно и формируется первичное понимание пределов свободы ребенка в отношении своего тела и его функции, а так же тел и душ родных и близких. Очевидно, что это типичная пограничная ситуация, где «шаг в сторону» может полярно поменять суть отношений. В этой связи следует ещё раз обратиться к проблеме инцеста, которая имеет массу измерений, вызывает жгучий интерес у публики и ожесточенные споры у специалистов. Инцест сопровождает человечество на протяжении всей истории. В библейской версии творения женщины этот вариант в сущности уже заложен, то же самое относится и ко всем известным мифологическим системам. Первый парадокс инцеста состоит в том, что он был запрещен практически во всех культурах и сообществах (К.Леви — Стросс считал запрет на инцест самой культурой), а с другой стороны, он универсален и табу нарушалось повсеместно. Ллойд Демоз выделяет два типа инцеста- явная сексуальная активность между членами семьи помимо супругов и поощрение родителей сексуальным домогательством к их детям со стороны других людей52. В последнем случае имеет место либо обычная торговля телом ребенка, либо удовлетворение собственных тайных инцестуозных желаний. В современном западном обществе примерно 40–45 % женщин и 30 % мужчин вспоминает об инцестуозных эпизодах в детстве, причем в половине случаев у девочек и около четверти случаев у мальчиков- это прямой инцест. Ллойд Демоз полагает, что реальные цифры еще выше- порядка 60 % у девочек 45 % у мальчиков. Среди персонажей инцеста у девочек по убывающей идут- дяди, отцы, братья и отчимы; у мальчиков- матери, отцы, братья, дяди. В других регионах мира- Латинской Америке, Ближнем Востоке, Индии, Японии этот уровень по видимому еще выше, хотя достоверной статистики мало… Весьма популярны мастурбация маленьких детей матерями для их успокоения; далее подключаются отцы и другие родственники в результате чего семейный промискуитет служит основанием для детских браков в Индии, браков сим пуа в Китае, особых отношений сына с матерью в Японии и т. п. В арабском мире сексуальные отношения внутри семьи достаточно типичны, о них вспоминают многие взрослые женщины.

Еще со времен фрейдовского «ужаса инцеста» стало очевидно, что этот феномен один из самых парадоксальных — он неодолимо влечет и в то же время отталкивает. Латинский термин «in- cestus» означает нечистый, хотя в литературе немало описаний восторгов дочери по поводу инцестуозной связи с отцом. Как писала в «Дневниках» Анаис Нин: «Я призывала к себе отца, советчика, вождя, защитника, друга, возлюбленного, но я упустила нечто: это должен быть Бог. Но Бог живой, а не абстракция, воплотившийся Бог, сильный, с жадными крепкими руками и небесполый»53. В других воспоминаниях фигурирует непрерывный многолетний ужас перед насильником- отцом.

В теоретическом осмыслении инцеста на высоком уровне абстракции главенствующую роль играют категории тождества и различия. Как подчеркивает Э. Пара «Различие молодой/ старый представляет столь же непреодолимым и ощутимым, как и различие мужское / женское»54. Инцест стирает различия полов и поколений выражая нарциссическую природу педофильного фантазма. Это относится и к отцовским и к братским инцестам, в то время как материнский инцест по-видимому имеет особую структуру. Это относится прежде всего к отношениям мать- дочь, ибо, как полагает Ж. Курню «инцест мать-дочь есть слово лишенное всякого смысла»55.

Как инцест, так и педофилия в целом вызывали всегда пристрастное отношение общества к этом феноменам, облеченное в рамки законов и моральных суждений. Это было характерно в основном для западной цивилизации в классическую эпоху в то время как многие традиционные общества относились к этим явлениям крайне либерально. Социополитический уклон современной научной литературы по сексуальному поведению взрослых с детьми и подростками, основанным на виктимологической парадигме уже подвергался обоснованной критике. Ж. Бодрийяр вообще не считает феномен педофилии событием, зависящем от социального и политического процессов считая это не — событием, которое усиленно политизируют56. Видимо, это судьба многих феноменов телесного бытия человека, имеющих глубокие биоэволюционные и антропологические корни, которые прорастают в виде «побегов», вызывающих политические страсти.

Основания для этого, конечно, есть и прежде всего в том, что, во-первых, растет уровень сексуального насилия в отношении детей и подростков, что заведомо криминализирует весь феномен, а, во- вторых столь же бурно растет коммерциализация явления. Обеспокоенность общества, прежде всего западного, масштабами детской проституции, порнографии и актами сексуального насилия, в том числе и в семьях, понятна. Отсюда следует весьма радикальные выводы о необходимости искоренения самого явления как такового, о тотальном скрининге всех взрослых, работающих с детьми, а заодно и всех родителей. При выявлении склонности к таким мыслям и действиям, даже при отсутствии реальных поступков, предлагается изоляция таких лиц, лишение родительских прав, принудительная кастрация и т. п. Наказывать предлагается даже фантазирование на эти темы, не говоря уже о создании художественных произведений, визуальных изображений, а тех кто не приемлет такой «охоты на ведьм» объявляют адвокатами сексуальных «дьяволов». В качестве примера можно сослаться на публикации о ситуации в современной Америке: «Сексуальные рабы дядюшки Рони» Р. Стерлинга, «Педофилия и нравственное благочестие» К. Кэмпиона; «Прайм- тайм» П. Сотоса, «Последние великие эстетические табу» Г. Бараката57

Разгул сатанизма в сочетании с эстетикой неофашизма, некрофильными и садомазохистскими тенденциями буквально пронизывает многие материалы о сексуальном использовании детей в жизни и искусстве.

Сверхозабоченность этими проблемами под флагом заботы о нравственном здоровье подрастающего поколения заставляет вспомнить З. Фрейда с его тезисом о том, что отклонения, которые мы громогласно порицаем мы в тайне страстно желаем. К тому же как известно, самые обширное в мире собрание порнографических материалов имеют библиотека Ватикана и ФБР, призванное бороться с этим явлением. В уже упомянутой книге Джудит Левин делается вывод в котором немало смысла, вопреки поднятой в Америке вакханалии по поводу отношения общества к детской сексуальности и роли взрослых в этом феномене: «Секс не опасен для детей. Это средство к самопознанию, любви, излечению, творчеству, приключениям и к сознанию того, что ты жив. Существует много способов, благодаря которым даже маленькие дети могут узнать, что такое секс. Создать мир, в котором все дети будут безопасно узнавать об этом, мир, в котором нужны и желания каждого ребенка — к образованию, взаимодействию, значимости и удовольствию- могли бы быть легко достигнуты- это наше моральное обязательство перед следующим поколением»58.

Сказанное, бесспорно, относится и к российскому обществу, специфику отношения которого к этим проблемам мы пытаемся выявить.

Сейчас время нового этапа самоопределения русской государственности и сопряженной с ней национальной идеи. Очевидно, что в её состав не могут не входить представления о национальной специфике половой и гендерной определенности, о сущности феноменов «мужиков» и «баб», которые полагаются истинными представлениями мужественности и женственности на Руси. «Высокое звание «русской Бабы» надо заслужить», эмоционально восклицает Е. Косов1, а другие всячески развивают идеи И. Ильина о воспитании «русского рыцаря». Понятно, также, что эти качества должны рождаться у ребенка, что требует рассмотрения проблем идентичности детства на Руси в аспекте его эротической культуры. Этот вопрос частично затрагивался в моей монографии, посвященной парадоксам русской сексуальности2. Масштаб проблемы поистине велик, ибо в сущности речь должна идти о настоящем и будущем нашей цивилизации, которая испытывает сейчас небывалую демографическую катастрофу, осознанную, наконец, в начале XXI века как угроза национальной безопасности. Еще в начале 30-х годов прошлого века Г. Федотов, размышляя о проблемах будущей России, отметил, что революция «обнажила тот психологический склад в народной душе, который определяется «простотой» как высшим критерием ценности»3. Это стремление к «упрощению» оказалось чреватым атомизацией общества, аномией, кризисом семьи и детства, которые стали наглядными с 90-х годов XX века. Ф. Гиренок считает главным событием прошлого века «распад души», как подлинной основы всего человеческого, а не только духа и тела, как «высоты» и «низины»4. Об этом же говорили в начале века А. Блок и другие.

Тем не менее, нужно обратиться к краткому анализу эволюции представлений о детском теле в русском национальном сознании. В настоящее время интерес исследователей к национальной специфике телесной организации значительно возрос. Многочисленные попытки выявить сущность русского национального характера, умонастроения, мироощущения и других социально-психологических феноменов привели к созданию схем и перечней, где телесные качества занимают достаточно скромное место. Чаще всего отмечается жизнестойкость (П.Сорокин), страстность и женственная мягкость (Н.О. Лосский), сочетание природности с аскетизмом (Н. Бердяев), а также примат души над телом. Перечисленные характеристики имеют отношение к телу взрослого человека и в этом смысле показательно, что в сборнике «Тело в русской культуре» об эротическом аспекте детского (мальчукового) тела сказано лишь в публикации И.С. Кона5. Ребенок на Руси традиционно рассматривался как богоданный свидетель плодовитости женщины и потенции мужчин. Ему предстоит стать утешителем своих родителей, наследником их дела. Интересны выводы, полученные на основе анализа персонажей и сюжетов русских сказок. Суть их в том, что женское начало в русской культуре испытывает мощное влияние неустроенности жизни и берет на себя функцию её стабилизации. Мужчина обретает статус «вечного ребенка», опекаемого женщиной, и в его поведении проявляется детскость, как реакция на бездомность и своеобразное сиротство6.

Очевидна неравноценность фигур отца и матери, равно как и их детей не только в социально-психологическом смысле, но и в телесных феноменах. Можно согласиться с Г. Гачевым, что «только тело русского мужчины и женщины принципиально не содержит основного состава национального космоса и не может полностью выразить существо русского человека…»7.

Иная ситуация сложилась по отношению к детскому телу. В нем сходятся Эрос и Логос, оно невинно и, в то же время, сексуально. В русской культуре есть феномен, которому уделено много внимания в этнографической литературе, — тугое пеленание и его влияние на развитие ребенка. Это явление входит в состав древней славянской традиции и имеет целью «выпрямить» скрюченное в материнском чреве тельце и зафиксировать его в распрямленном положении8.

Многочисленные обряды, особенно во втором полугодии жизни ребенка, были призваны «освободить» тело, сделать его развитие гармоничным. Половые различия здесь еще не учитывались, и, как отмечает Н.Е. Мазалова, «младенцы и маленькие дети в русской (славянской) традиции не принадлежат к особому половозрастному классу9. Это существа, не имеющие пола, на что указывает средний род терминов «дитя», «чадо».

Невинность детского тела в русской православной традиции особого рода, она наделена некой сверхъестественной силой, через нее реализуется промысел Божий. Это с благоговением отметил такой ревнитель православия как протопоп Аввакум. Чудесное избавление его от смерти с помощью малолетней дочери Агрепены навело Аввакума на такие мысли. Русская церковная история полна примерами чудес, происходящих в храмах «на крови» невинных младенцев.

В мирской жизни отношение к детскому телу и его половому созреванию было, судя по опубликованным материалам, далеко не целомудренное. В сборнике «А се грехи злые, смертные…» вышедшем в издательстве «Ладомир» в 1999 году приведены многочисленные данные о сексуальной эксплуатации детства в Древней Руси. Девицы могут «навредить» если лезут в алтарь, а мальчикам до 10 лет «нет беды». Впрочем, если девица согрешит до 12 лет — это её вина, а потом — отца и матери. Блуд с отроками постоянно упоминается как в формате «мужелегания со отроки», так и в «девическом кровосмешении». Не оставались в стороне даже младенцы, которых «осязали с помыслом блудным». В ходу было «крадоблудие», т. е. сексуальные действия со спящим ребенком. Бодрствующим же взрослым показывали «скверное научение». Малакия или рукоблудие до «истицания» отроков было, видимо, широко распространенным, равно как «детское растление» и «содомский блуд». Изучившая этот вопрос Ева Левин отмечает, что сексуальная активность среди детей не вызывала особого осуждения, за исключением мастурбации девочек, потому что это могло привести к нарушению девственности. Сексуальное использование детей взрослыми наказывалось умеренными эпитимиями10.