Чтение онлайн

– Мой Клеомен, - спросила матрона.
– Ты уже обдумал, в какой форме составишь записи об учении Воина-Ибера?

Несколько недель назад, на последнем собрании с участием всех "кентавров", кроме столичного жителя Тита Ульпия, было принято решение записать знание с целью сохранения его от гибели, грозившей ему в эпоху потрясений, узурпаций, быстро сменяющихся императоров и вторгающихся на территорию империи варварских орд. Против записи, боясь, что знание попадет в дурные руки, по-прежнему выступали двое бывших легионеров - Марк Ульпий и Ювентий, - однако теперь они были в меньшинстве. Тит еще осенью, во время пребывания в Кордубе, перед самым отъездом поддержал идею Клеомена о целесообразности записи учения. Позже на их стороне выступил и Александр, решив таким образом спор.

"Кентавры" поручили задачу составления записи Клеомену, и врач обещал подумать, как именно лучше это сделать, чтобы хотя бы частично примирить две плохо совместимые задачи: сохранить знание от исчезновения и в то же время уберечь его от распространения.

– Я уже все продумал, - молвил Клеомен.
– На следующем собрании расскажу о разработанном мною методе всем остальным хранителям.

Не успели его собеседники высказать, с каким нетерпеливым любопытством они будут ждать его отчета, как Софист резко сменил тему.

– Рим, безусловно, когда-нибудь рухнет, - с убежденностью провозгласил он - Хотя бы потому, что в мире нет ничего вечного. Именно это и роднит жизнь со сновидением. Рано или поздно на месте сегодняшней империи будут существовать другие государства. С очень большой вероятностью они будут созданы на его обломках полчищами варваров. И мы не знаем, сохранят ли они всю ту безмерную мудрость и красоту, что накопил Рим в науках, искусствах, философии, несмотря на жестокость своей истории. Возможно, мир погрузится в темноту и мрак, из коих он выберется лишь спустя многие столетия. Сможет ли орбинавт, воспитанный на учении о сострадании, сохранить свою способность к нему, глядя на людей, уничтожающих все, что ему дорого?

– Это будет нелегко, - проговорила Кальпурния, чувствуя, как по ее телу пробегает озноб, несмотря на усиливающуюся жару.

Женщина и врач не отрывали глаз от молодого собеседника.

– Почему вы так на меня смотрите?
– спросил, недоумевая, Александр.

– Мой дорогой Александр, - нежным голосом произнесла Кальпурния, которой сейчас казалось, что она провожает родного сына на битву с грозным врагом.
– Мы до тех времен не доживем. На наш век Риму вполне хватит сил для того, чтобы сопротивляться распаду.

– Последние события наверняка отодвинули конец известного нам мира на более поздние сроки, - согласился Клеомен.
– И победы над готами, и возвращение под власть Рима Египта, Азии и почти всей Сирии, и ожидающееся со дня на день падение Пальмиры.

– Мы не доживем до времен, когда варвары будут сносить статуи и сжигать книги, - продолжала Кальпурния свою мысль.
– Но ты доживешь. И неизвестно, кому из нас лучше. Тебе придется научиться сохранять сострадательность в чрезвычайно трудных условиях. И мы уже не сможем тебя поддерживать. Столь любимые тобою разговоры с нами в ту далекую эпоху тебе придется проводить лишь в собственной памяти.

Перебивая и дополняя друг друга, Кальпурния и Клеомен поведали ошеломленному Александру, что всякий раз, когда орбинавт вершит свои опыты, меняя явь силою мысли, его тело немного перестраивается. Где-то, настолько глубоко, что мы этого даже не осознаем, в уме всякого человека есть представление о том, каким могло бы быть его тело, будь оно безупречным. Именно эту идеальную форму и принимает тело орбинавта, постепенно достигая его в результате упомянутых перестроений.

– По сути, речь идет о неподверженности старению, - пояснил стареющий Софист.

– И о высокой сопротивляемости болезням, - добавила Кальпурния, чье тело было весьма уязвимо для недугов.

– И о гибкости и силе мышц, - вставил Софист, отнюдь не имевший основания хвалиться этими качествами.

– И о безмерной радости бытия, пронизывающей тело и сознание орбинавта, ибо сильное и молодое тело счастливо само по себе, как бы ни складывались обстоятельства, - мягко произнесла Кальпурния, для которой звенящая радость юности существовала только в памяти, становясь с течением времени все более блеклой.

Молодой актер слушал их, веря и не веря. Верить было невозможно, ибо время властно над всеми, даже над всесильными богами. А не верить было нельзя, потому что тело Александра уже давно знало эту правду. Он вспомнил, как легко вытащил повозку из канавы после того, как это не смогли сделать совместными усилиями несколько человек и животных. Вспомнил, как Хлоя говорила ему об исчезновении вертикальных складок, уже успевших, несмотря на его юный возраст, сложиться над переносицей из-за часто поднятых бровей.

Самым же главным доводом была радость бытия, только что упомянутая Кальпурнией. Уже несколько месяцев Александр просыпался с этим счастливым переживанием и засыпал с ним. Ни усталость, ни грусть ни умаляли его даже на йоту.

Собеседники продолжали рассказывать Александру, что орбинавт может умереть лишь насильственной смертью. Он не состарится, если только не прекратит совершать изменения яви.

До юноши внезапно дошло осознание того, что пытались втолковать ему Софист и Кальпурния.

Он неподвластен старению!

Острая животная радость, поразившая Александра при этой мысли, тут же уступила место очень отчетливому пониманию, что ему предстоит увидеть дряхление и смерть всех тех, кто ему дорог.

***

Близнецы возвращались домой после посещения христианской общины. Алкиной пытливо расспрашивал брата о впечатлении, произведенном на того проповедью пресвитера Иринея. Александр односложно отвечал, что красноречие пресвитера достойно всяческого восхищения.

Алкиною хотелось услышать что-то большее.

– Красноречие это не главное, - повторял он.
– Намного важнее - сама суть благой вести, которую он доносит до людей!

Александр без особого воодушевления повторял, что, какова бы ни была весть, Ириней доносит ее весьма красноречиво. Не добившись от брата желаемого отклика, Алкиной закусил губу и замолк.

Вокруг среди травы тут и там искрились на солнце полевые цветы. Впереди виднелись дома.

Александру не хотелось огорчать брата, но и лгать ему он тоже не мог. Пребывание в общине произвело на него весьма странное впечатление.