Чтение онлайн

— Слышал, — он повернул голову, посмотрел на меня. — Но я все равно испугался. Я думал… я думал, что это конец.

— Это не конец, — я взяла его за руку. — Это предупреждение. Твое сердце говорит тебе: остановись.

— Я знаю, — он закрыл глаза. — Я знаю, Натали. Я все знаю. Но я не умею иначе.

— Научишься, — сказала я, повторяя его же слова. — Я помогу.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Теперь ты говоришь моими словами.

— Я учусь. У тебя.

Мы замолчали. Я сидела рядом, держала его за руку, и чувствовала, как его пульс постепенно выравнивается, становится ровнее, спокойнее. Мониторы пищали мерно, ритмично, и этот звук, который обычно напрягал меня в реанимации, сейчас успокаивал. Он жив. Его сердце бьется. Все будет хорошо.

— Натали, — сказал он, открывая глаза. — Переведи меня в обычную палату. Не хочу лежать здесь.

— Здесь тебя оставят под наблюдением, — сказала я. — Нужно убедиться, что все в порядке.

— Я знаю. Но я не хочу лежать здесь. Я хочу… — он помолчал. — Я хочу быть в той палате. Где мы познакомились. Пятая. Она свободна?

Я посмотрела на него. Пятая палата. Та самая, где он лежал, когда я впервые зашла к нему. Где он подарил мне ромашки. Где мы говорили о жизни и смерти, о ромашках и полях. Где все началось.

— Я узнаю, — сказала я.

Я вышла в коридор, нашла дежурную медсестру. Пятая палата была свободна — пациент выписался накануне. Я попросила перевести Михаила туда. Медсестра посмотрела на меня с пониманием — она знала, кто он для меня, как знали уже все в отделении.

— Хорошо, Наталья Сергеевна, — сказала она. — Сделаем.

Через полчаса Михаила перевели в пятую палату. Я вошла следом и остановилась на пороге.

Палата выглядела так же, как в первый раз. Те же стены, то же окно, та же кровать. Только теперь на тумбочке не было блокнота с рисунками, а на подоконнике — ромашек. Но воздух, казалось, был тем же — наполненным ожиданием, надеждой, чем-то, что я не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой.

— Помнишь? — спросил Михаил, когда я села на стул у кровати.

— Помню, — сказала я. — Ты лежал здесь, смотрел в окно и рисовал.

— Я рисовал тебя, — он улыбнулся. — Еще тогда. Я не говорил тебе, но я нарисовал твой портрет на третий день. Спрятал под подушку, чтобы никто не видел.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Я нашла его, когда ты вышел на процедуры. Ты рисовал меня.

— И ты не сказала?

— Не сказала. Я спрятала его обратно. И подумала, что ты — странный. Что пациенты не рисуют своих врачей.

— А я подумал, что ты — самая красивая женщина, которую я видел, — он взял мою руку. — И что я хочу жить. Ради того, чтобы видеть тебя каждый день.

— Живи, — я сжала его пальцы. — Пожалуйста, живи. Я не хочу тебя терять.

— Не потеряешь, — он прижал мою руку к своей груди. — Чувствуешь? Бьется. Я здесь. Я жив.

Я чувствовала. Его сердце билось ровно, сильно, уверенно. Не так, как в тот первый раз, когда я слушала его в этой же палате и считала удары, боясь пропустить что-то важное. Сейчас я слушала его не как врач. Я слушала как женщина, которая боится потерять.

— Натали, — сказал он. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты была моим врачом.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец.

— Что? — переспросила я.

— Я не хочу, чтобы ты была моим врачом, — повторил он. — Я хочу, чтобы ты была моей женщиной. Моей Натали. Той, которая приходит домой уставшая, но все равно находит силы улыбнуться. Той, которая пьет кофе по утрам и смотрит в окно. Той, которая боится потерять меня, но не говорит об этом, потому что считает, что должна быть сильной. Я хочу, чтобы ты была просто Натали. Не доктор Наталья Сергеевна. Просто моя Натали.

— Михаил, — я чувствовала, как голос дрожит. — Я не могу перестать быть врачом. Это не то, что можно снять, как халат.

— Я не прошу тебя перестать быть врачом, — он сжал мою руку. — Я прошу тебя перестать быть моим врачом. Перестать измерять мне давление каждый вечер. Перестать считать пульс, когда я задерживаю дыхание. Перестать смотреть на меня как на пациента, которого нужно спасать. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня как на мужчину, которого ты любишь.

— Но я и так на тебя так смотрю, — я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. — Я не могу перестать бояться за тебя. Я не могу перестать волноваться. Я не могу перестать быть твоим врачом, потому что я — врач. Это часть меня.

— Я знаю, — он отпустил мою руку, провел пальцами по моей щеке. — Но я хочу, чтобы ты попробовала. Ради нас. Ради того, чтобы я перестал чувствовать себя пациентом. Чтобы я мог быть просто твоим мужчиной. Который иногда забывает поесть. Который иногда пьет много кофе. Который иногда работает слишком много. Но который любит тебя. И который хочет, чтобы ты любила его, а не лечила.

Я смотрела на него и не могла говорить. Он был прав. Я знала, что он прав. Я действительно смотрела на него как на пациента. Каждый вечер, когда он приходил ко мне, я измеряла ему давление, считала пульс, спрашивала, что он ел и сколько спал. Я делала это автоматически, потому что боялась. Боялась, что если не буду контролировать, он снова упадет, и я не успею. Боялась, что если пропущу хотя бы один симптом, то потеряю его. Боялась, что моя любовь не сможет спасти его, если медицина окажется бессильна.

Но он был прав. Я не могла быть его врачом и его женщиной одновременно. Потому что врач должен быть объективным, холодным, расчетливым. А женщина — нет. Женщина имеет право бояться, плакать, надеяться. Женщина имеет право любить, не измеряя пульс и не считая удары.

— Я попробую, — сказала я тихо. — Я не знаю, получится ли. Но я попробую.

Он улыбнулся, и в его улыбке было столько света, что я зажмурилась.

— Спасибо, — сказал он. — Это все, что мне нужно.

— Но я не перестану волноваться, — добавила я. — Я всегда буду волноваться. Это не лечится.

— Я не прошу тебя перестать волноваться, — он взял мою руку, прижал к своей груди. — Я прошу тебя перестать измерять. Просто чувствуй. Просто люби. Просто будь со мной.

Я сидела на стуле, держала его за руку, и чувствовала, как его сердце бьется под моей ладонью. Ровно, сильно, уверенно. Я не считала удары. Я просто чувствовала. Это было трудно — не считать, не анализировать, не сравнивать с нормой. Но я пыталась. Ради него. Ради нас.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя. Не как врач, который спас тебя. А как женщина, которая не представляет жизни без тебя. Даже когда ты пьешь четыре чашки кофе. Даже когда ты работаешь по шестнадцать часов. Даже когда ты пугаешь меня до смерти. Я люблю тебя.

— Я знаю, — он притянул меня к себе, поцеловал. — Я тоже тебя люблю. И я обещаю: я буду беречь себя. Не потому, что ты врач. А потому, что я хочу жить. С тобой. Долго.

— Обещаешь? — спросила я, глядя ему в глаза.

— Обещаю, — сказал он. — Теперь ты не мой врач. Ты моя женщина. И я буду делать все, чтобы ты была счастлива.

— Я уже счастлива, — сказала я. — Даже когда ты лежишь в больнице и пугаешь меня. Потому что ты жив. Потому что я рядом. Потому что мы вместе.

Мы сидели в палате, держась за руки, и за окном начинался рассвет. Солнце поднималось над городом, окрашивая небо в розовый и золотой. В этой палате, где все началось, мы начинали новый этап. Не врач и пациент. Мужчина и женщина.