Чтение онлайн

Помимо русского языка, высокой культуры и военных традиций, существовали и другие ключевые элементы советской идентичности, не связанные с царским прошлым. До известной степени это просто был повседневный опыт советского образа жизни, когда к 1970-м годам большинство русских обитало в перенаселенных городских коммунальных квартирах, а вовсе не в крестьянских хижинах. Советский образ жизни означал - современный и городской, он также означал жизнь при «реальном социализме». Работа в советском учреждении или на фабрике имела свой темп, социальные схемы и модели выживания, совершенно иные, чем у дореволюционного крестьянина или в современном капиталистическом обществе. Детство и юность, проходившие в советских школах и молодежных партийных пионерских и комсомольских организациях, оставляли неизгладимый отпечаток в равной степени на русских и на нерусских, необратимо отдаляя их от дореволюционной русской жизни. То же самое воздействие оказывали на разные поколения советских людей опыт сталинского террора и ускоренных образовательных курсов в 1930-х годах, испытанные лишения, принесенные жертвы и патриотический подъем 1940-х годов, разоблачение Хрущевым культа личности Сталина в 1950-х годах и последствия этого осуждения в 1960-х. Короче говоря, понятие советской идентичности, безусловно, существовало, хотя его содержание и интенсивность очень по-разному проявлялись в различных социальных и возрастных группах, не говоря уже о национальностях.

Знаменитая идеологическая триада царского режима - православие, самодержавие, народность - может быть охарактеризована в менее абстрактных терминах как союз церкви, монарха и лояльного крестьянства. В принципе можно было рассчитывать, что социалистический режим отнесется к крестьянству лучше, чем к церкви и Романовым, Для большинства российских радикалов народ - другими словами, крестьянство и его общинные институты - был в культурном отношении квинтэссенцией всего русского, а также главным объектом политической лояльности и преданности. Однако ни Маркс, ни основные европейские марксисты не уделяли большого внимания крестьянству, которое Энгельс в памятном высказывании назвал высшей формой животного на ферме. В 1920-х годах, во времена нэпа, режим тем не менее пришел с крестьянством к некоему modus vivendi. Но такому положению вещей положила конец сталинская коллективизация, разрушившая до основания весь уклад российской сельской жизни. Опиравшаяся на религию культура крестьянства была вырвана с корнем, его наиболее предприимчивые элементы -депортированы, трудовые стимулы и традиционные домашние промыслы, расцветавшие при царизме и поддерживавшие навыки и традиции деревенской жизни, - уничтожены раз и навсегда. Кроме того, на плечи крестьянства легли непропорционально тяжелым грузом невзгоды и лишения Второй мировой войны, а модернизация послевоенного общества в сочетании с невыносимыми условиями жизни в советских колхозах создала предпосылки, заставлявшие инициативную и амбициозную сельскую молодежь стремиться любыми путями перебираться в города, В результате сельская Россия 1980-х годов была прекрасным примером того, как советский режим уничтожил все сколько-нибудь ценное в традиционной крестьянской культуре, не предложив взамен практически ничего, В большинстве современных обществ сельская местность и крестьянство воплощают мифы и образы, являющиеся важным элементом национальной идентичности. Но для советского режима крестьянство воплощало патриархальность и отсталость и было глубоко чуждым советской идентичности, которая, помимо всего прочего, базировалась на идеях технического прогресса и покорения природы.

Начиная с 1930-х годов советский режим принял на вооружение многие военно-патриотические традиции царской России. Главной причиной этого была, безусловно, растущая внешняя угроза. Неудивительно, что призывы к традиционному русскому военному патриотизму и национальной гордости достигли своей высшей точки в 1941 году, когда Гитлер стоял у ворот Москвы. Но даже в послевоенную эпоху связь с этим аспектом царского прошлого никогда не прерывалась, хотя в советском российском пантеоне военные успехи царского режима занимали явно вторичную позицию по сравнению с прославлением советского военного патриотизма во Второй мировой войне. Тем не менее таким правителям прошлого, как Александр Невский и Петр I, прощалась их принадлежность к царской фамилии, а славным русским военачальникам более поздних времен - дворянское происхождение. Сражаясь с врагами России, они служили интересам русского народа, а следовательно (что особо подчеркивалось начиная со сталинских времен), интересам всех советских народов. Последние, подобно русским рабочим и крестьянам, страдали под царским гнетом, но благодаря успехам русского оружия им удалось избежать еще более тяжкой участи - жизни в Османской империи или в Германском рейхе. Их судьба оказалась связана с самым прогрессивным народом на планете, основавшим впоследствии первое в мире социалистическое общество.

Другой частью дореволюционного наследия, существенно повлиявшей на русскую идентичность в советское время, была культура. До 1917 года образованные русские люди гордились литературными и музыкальными достижениями своей страны. Чувство причастности к творениям великих русских писателей и музыкантов помогало им ощущать себя русскими. Полуграмотное крестьянство по определению не могло разделять эту идентичность. Массовое образование и грамотность, достигнутые в 1930-х годах, изменили ситуацию. После нерешительного заигрывания с «прогрессивными», «пролетарскими» и модернистскими искусством и культурой сталинская культурная контрреволюция в 1930-х годах восстановила на пьедестале классическую литературу и музыку. Классики заняли центральное место в системе русскоязычного образования и дали всем русским общий и очень здоровый источник идентичности и национальной гордости. Традиционно в советское время советская и русская идентичности не были сильно разграничены.

При этом сам термин «советская идентичность» остается, в сущности, довольно туманным, С одной стороны, он может значить лишь немногим большее, чем соответствие определенным характеристикам и отношению к жизни, порожденным советскими реалиями. С другой стороны, он может характеризовать чувство позитивного отождествления с Советским Союзом и лояльность советскому режиму. Русских крестьян в 1920-х годах и быстро растущее сельское население Средней Азии в 1980-х годах нельзя было назвать советскими людьми в обоих смыслах. Младшее поколение московского среднего класса в 1980-х годах, напротив, совершенно однозначно могло казаться советским европейскому глазу, хотя оно само совершенно не испытывало лояльности к советскому режиму, его ценностям и институтам. Тогда как представители поколения, ставшего свидетелем мощной сталинской индустриализации в 1930-х годах, могут вполне чистосердечно отождествлять себя с советским режимом, особенно если им удалось использовать возможности, которые в то время предоставлялись амбициозным молодым людям рабочего или крестьянского происхождения. Тем более что это поколение участвовало в самом главном и неопровержимом триумфе режима -победе во Второй мировой войне. Однако, говоря об идентичности, следует избегать чрезмерных обобщений, поскольку они неизбежно оставляют в тени все многообразие индивидуальных случаев: среди советских людей найдется немало таких, чье чувство советской идентичности было крайне противоречивым и чья лояльность советским ценностям сильно менялась с течением лет,

Но как бы то ни было, полноценное чувство советской идентичности должно было опираться на ряд разделяемых всеми верований, представлений и понятий. Каждое современное общество использовало свою образовательную систему, чтобы прививать такие представления, и во многом это достигалось при помощи того, как преподавалась история родной страны. До 1939 года это, безусловно, было справедливо для всей Европы. В советских школах история преподавалась с невероятно большим количеством сознательных пробелов и сильно отличалась от истории, преподаваемой до 1917 года. Советская версия была слащавой, популистской и во многом русофильской: русский народ представлялся непогрешимым, не совершал никаких ошибок и постоянно являлся жертвой угнетения. Вина за все его беды и трудности безоговорочно возлагалась на царей и дворянство. Русские крестьяне-колонисты несли в чужие земли только культуру и прогресс. Все, что бьшо лучшего в русском образованном обществе, сформировало часть радикальной и впоследствии социалистической традиции, законными наследниками которой стали большевики. Русская история, таким образом, была исключительно прогрессивна даже до того, как русские массы и интеллигенция объединились для создания первого в мире социалистического общества, став авангардом и недосягаемым образцом для всего человечества. Это была история уникального успеха, выгодами которого могли пользоваться все советские граждане и восхищаться вес иностранцы.

Всем советским гражданам полагалось гордиться Пушкиным, поскольку престиж высокой культуры имперского народа помогает легитимизировать государство и консолидировать единство его народов, что ни коем случае не отрицает того факта, что сама эта культура может нести огромные богатства и ценности тем, кто усваивает ее.

В советский период принадлежность к русской культуре приобретала добавочную ценность благодаря тому обстоятельству, что в СССР любой человек, желающий сделать успешную карьеру, должен был свободно говорить по-русски. Это был язык партии и центральных государственных органов, включая так называемые всесоюзные министерства и ведомства (например Госплан), которые управляли ключевыми отраслями экономики. Это также был язык большей части республиканских правительств, на котором велись все отношения с центром. Русский язык доминировал и в высших образовательных учреждениях большинства республик. Преподавание, особенно в «братских» славянских республиках Украине и Белоруссии, после 1959 года все чаще и чаще велось на русском языке. Даже на Украине в 1974 году только 60 процентов учащихся учились в украинских школах. Большинство детей в городах Украины к тому времени уже обучалось в русских школах, а их родители были склонны разделять официальное мнение о том, что это самым благоприятным образом должно сказаться на будущей карьере их детей.

В некоторых крупных современных многонациональных странах - в Индии и Индонезии например - язык большинства (в данном случае хинди и яванский) вполне осознанно не был избран в качестве государственного. В Советском Союзе дело обстояло совершенно иначе. Русский недвусмысленно был государственным языком и языком всесоюзной элиты. С 1930-х годов он считался уже не просто имперским lingua franca, но носителем прогресса, высокой культуры и современного взгляда на мир. Русский был языком руководителя, квалифицированного рабочего, знаком социальной мобильности и устремленности в будущее. Это помогало его носителям видеть себя в авангарде прогресса и цивилизации и чувствовать себя представителями власти, особенно в неевропейских и менее развитых районах Советского Союза. Другие языки, без сомнения прекрасные и удобные для коренных жителей, были названы этническими, что зачастую подразумевало их фольклорный и деревенский характер. Народы Прибалтики и даже грузины могли сколько угодно иронизировать над миссионерско-цивилизационными амбициями русского языка - в большинстве других республик эти амбиции воспринимались как должное, по крайней мере до тех пор, пока советский режим сохранял свою легитимность. В некоторых республиках (не только в славянских Белоруссии и Украине, но и, например, в Казахстане) повсеместное распространение русского языка много сделало для укрепления чувства советской идентичности. Очевидная связь между советской идентичностью и языком Пушкина, без сомнения, помогала легитимизировать СССР и в глазах русских людей. Однако нерусские националисты, особенно украинцы, неизбежно ассоциировали СССР с культурной русификацией, с угрозой своей собственной идентичности и с типично имперским презрением к их собственному языку и культуре.

Lingua franca (итал.) - здесь: язык или жаргон с ограниченной, часто профессиональной сферой употребления.

Проблема, однако, оказалась в том, что после развенчания Хрущевым культа личности Сталина в 1956 году эта историческая ретроспектива начала стремительно утрачивать правдоподобие. Такое молодое общество (и идентичность), как советское, подвергает себя опасному риску, когда позволяет себе критику человека, заложившего многие его основы и управлявшего страной на протяжении большей части ее существования. Кроме того, советская элита, ставшая образованнее и получившая возможность делать сравнения с внешним миром, неминуемо утрачивала веру в собственный режим и в его идеологию по мере того, как неотвратимо росло экономическое отставание СССР от Запада.

По мере утраты доверия к советской версии современности идеологические пустоты иногда заполнялись элементами старой русской идентичности. Некоторые из этих элементов, например царские военные традиции и уважение к дореволюционной литературной культуре, уже бьгли частично включены в советский пантеон, хотя они порой приобретали характер уже совершенно неприемлемый для советского режима. То же самое произошло и с антисемитизмом - весьма несимпатичной традицией царского времени, которую Сталин начал активно эксплуатировать в последние годы перед своей смертью и с которой заигрывал режим Брежнева после 1967 года. Другими и еще более проблематичными в идеологическом смысле оказались для советского режима такие элементы царского наследия, как православная вера и ностальгия по культуре и ценностям крестьянской России. Они подпитывали отдельное направление в русской литературе - так называемую деревенскую прозу, которая пользовалась большим влиянием в последние 30 лет существования СССР. По ряду причин советский режим шел на компромисс с этим писательским направлением. Брежнев рассматривал восхваление деревни как вклад в легитимность его собственной программы инвестиций в русское сельское хозяйство. Кроме того, хотя писатели этого направления были довольно далеки от восхвалений советской действительности, их ценности являлись по крайней мере националистическими и часто антизападными и антилиберальными. Впрочем, попытки режима пойти навстречу русскому национализму никогда не были чистосердечными или полностью успешными. «Деревенские прозаики» получали награды и общественное признание, но режим не сделал ничего, чтобы уничтожить катастрофические последствия коллективизации или восстановить традиционный статус православной церкви как духовного наставника общества.

Порой русские националисты могли превращаться в откровенных оппонентов режима. В царское время первые славянофилы рассматривали имперское государство как чуждое интересам и ценностям русской земли. Советский режим, получивший легитимность при помощи марксистской философии и подорвавший основы русской церкви и крестьянства, легко мог быть представлен в таком же свете - значительно легче, чем поздний царский порядок при Александре III и Николае II, которые старались представить себя русскими до мозга костей. Славянофильские, религиозные, природоохранительные и культурные ценности, которые предшествовали советской эпохе и которые советский режим пытался лишить корней, соединились в лице Александра Солженицына. Солженицын, жертва ГУЛАГа, прошел через горнило лагерей для того, чтобы свидетельствовать о преступлениях режима и во весь голос заявить, что ценности, которые тот стремился уничтожить, сохранены.