Чтение онлайн

Его жизнь - убедительное доказательство того, что советскому режиму не удалось полностью избавиться от старой русской идентичности, отчасти потому, что сталинские чистки при всей их жестокости и масштабности не смогли уничтожить образованный класс царской России поголовно и окончательно похоронить его традиции. При Горбачеве, когда достоянием гласности стал полный провал социалистического проекта и вскрылись преступления, совершенные режимом на этом пути, многие русские отказались от своей советской идентичности. Это было важной причиной краха режима. Вместе с режимом пала и империя.

Сравнение Британской и советской империй

В СРАВНЕНИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА с Британской империей или, если брать шире, с современным европейским морским империализмом вообще важно провести четкое разделение между структурами империи, с одной стороны, и основными ценностями и принципами, которые они поддерживали, с другой. Существовало принципиальное и очевидное отличие советского авторитарного социализма от британского либерализма и капитализма. Мир, в котором господствовал Советский Союз, должен был руководствоваться совершенно иными принципами и поддерживать иные политические и духовные ценности, нежели тот, в котором господствовала британская держава. Столкновение империй интересно и значимо главным образом потому, что оно характеризует прежде всего столкновение различных цивилизаций и идеалов. Это одна из причин, ради которых стоит заниматься сравнительным анализом империй вообще и сравнением Британской и советской империй в частности.

Хотя, разумеется, в некоторых отношениях британская и советская имперские идеологии не так уж сильно отличались друг от друга, по крайней мере если сравнение проводится на базе девятнадцатого и двадцатого веков. Обе идеологии были продуктами Просвещения восемнадцатого века с его верой в прогресс и убеждением, что мир будет становиться лучше, по мере того как люди будут богаче и рациональнее. Обе эти современные империи были привержены идее «изменений к лучшему», И Маколей, и Ленин с неподдельным оптимизмом относились к теории прогресса человеческого общества, основанной исключительно на западных принципах: ни тот ни другой не испытывали ни малейших симпатий к культурному релятивизму или национальным традициям. Ни один из них не сомневался, что всеобщее образование, рационализм и экономический прогресс могут быть достигнуты человечеством безотносительно к расовой принадлежности и что выгоды от их достижения являются бесспорными.

Со временем оптимизм Маколея и первых викторианских империалистов-утилитаристов несколько поутих из-за ряда факторов. Все большую популярность стали приобретать соперничающие расистские теории - как шовинистические, настаивающие на неискоренимой неполноценности небелых рас, так и романтические и культурно-релятивистские, ратовавшие за сохранение возможно большего количества туземных обычаев и укрепившие свои позиции благодаря широкому развитию антропологии в университетах двадцатого века. Безусловно, проведение в жизнь «изменений к лучшему» всегда сдерживалось недостатком денежных средств и прагматичной осторожностью колониальных бюрократов, опасавшихся, что излишняя интенсивность модернизации будет противоречить местным интересам и приведет к политической нестабильности. Советская национальная политика тоже сдерживалась финансовыми обстоятельствами и политической осторожностью. При Брежневе режим фактически проводил в жизнь консервативную политику quieta non movere, позволяя, например, коррумпированным элитам Средней Азии бесконтрольно править своими республиками и уклоняясь от предложений изменить статус союзных республик в новой советской конституции 1977 года. Но природа марксистско-ленинской идеологии и ее роль в советской политической системе никогда не допускали открытой пропаганды консервативных или релятивистских идей, В любом случае последствия мировой войны и резко снизившиеся британская мощь и значение на мировой арене ослабили либеральный оптимизм британцев десятилетиями раньше, чем похожий процесс начался у советских людей в 1970-х годах. В послевоенные годы атмосфера в Соединенных Штатах в гораздо большей степени, чем в Британии, напоминала советскую с ее непоколебимой убежденностью в неизбежной победе прогрессивных сил.

Маколей Томас Бабингтон (1800-1859} - лорд, знаменитый английский писатель, историк и политический деятель, адвокат, блестящий оратор.

Quieta non movere (итал,) - не тронь того, что покоится.

Тем не менее и советская, и британская имперская политика могут рассматриваться как часть всемирного процесса модернизации, чьи истоки лежат в научной революции семнадцатого века и индустриальной революции девятнадцатого века. Этот процесс захватил сначала европейские элиты и города, затем европейскую сельскую местность и, наконец, еще большие мировые пространства за океанами. В советском случае коллективизация русского и украинского сельского хозяйства, а также включение славянского сельского населения в доминантную городскую советскую культуру были такими же частями этого процесса, как кампания по борьбе за всеобщую грамотность и отмену паранджи в Средней Азии. Похожие ситуации можно найти и в британской имперской истории. Уничтожение гэльской культуры и общественных институтов шотландских горцев было частью того же процесса модернизации под эгидой метрополии, который привел к появлению в Индии железных дорог и началу реконструкции третьего мира. Но так же как и в случае с украинским и русским крестьянским обществом, уничтожение шотландского гэльства (проведенное, кстати, при горячей поддержке шотландских равнинных областей) было в действительности несравненно более эффективным, чем воздействие модернизации на периферийные районы империи.

Однако советский режим был гораздо более последовательным в проведении модернизации, чем британцы в своих небелых колониях. Советское правительство, например, сумело добиться всеобщей грамотности даже в Средней Азии, о чем британцы не могли даже мечтать применительно к своим индийским и африканским владениям. Уже в 1939 году две трети казахских женщин были грамотными. В 1950-х годах степень грамотности в советской Средней Азии была значительной) но выше, чем в мусульманских странах Ближнего Востока. К 1970-м годам процентное соотношение мусульман и русских в советских высших учебных заведениях было одинаковым. Западный эксперт, который никак не мог быть обвинен в симпатиях к советскому режиму, утверждал в начале 1980-х годов, что «достижения советской системы образования в Средней Азии приближаются к пределам человеческих возможностей, учитывая объективные обстоятельства и низкий начальный уровень». Наступление на религиозные и культурные традиции аборигенов также было более интенсивным, чем в Британской империи. В 1924 году, например, уголовный кодекс Российской республики начал действовать в Средней Азии без каких бы то ни было поправок на местные обычаи. К 1927 году все исламские суды исчезли, Уровень экономических инвестиций также был гораздо выше. Аналог советского индустриального развития за пределами России можно найти скорее не в западных империях, а в японской политике в Маньчжурии и Корее, Подобно советскому режиму, японцы в некотором отношении полагали свою империю неким интегрированным целым и рассматривали индустриализацию Маньчжурии и Кореи как средство увеличить японскую экономическую мощь. К тому же японцы до определенной степени действовали внутри одного расового и культурного региона (по крайней мере до того, как они завоевали Юго-Восточную Азию во время Второй мировой войны), и их империя, следовательно, была более однородной и интегрированной по сравнению с Британской. Тем не менее разрыв между метрополией и колонизированной периферией в японской империи был гораздо более очевидным, чем в Советском Союзе. Неяпонцы однозначно и открыто считались в японской империи гражданами второго сорта. Колонии управлялись японскими чиновниками и генералами. Ни один неяпонец не мог занимать сколько-нибудь значимый государственный пост в Токио, что составляет впечатляющий контраст с преобладанием местных кадров на руководящих постах в советских республиках и с количеством нерусских членов Политбюро.

Это приводит нас к принципиально важному вопросу взаимоотношений между Москвой и нерусскими элитами Советского Союза. Основной принцип, не всегда соблюдавшийся при Сталине и даже впоследствии, гласил, что союзные и автономные республики были родиной определенного народа, так называемой титульной нации, которая имела преимущественное право на руководящие должности в своей республике, а также на защиту своей культуры на республиканской территории. Защищать родной язык и культуру, как правило, было проще в союзной республике, чем в автономной, особенно в послесталинское время. Волжские татары, к примеру, были культурными лидерами российских мусульман в 1914 году. Но поскольку союзные республики по идее должны находиться на периферии СССР, татары, окруженные со всех сторон российской территорией, получили только автономный статус. Это одна из причин, почему к 1985 году они уже отставали от некоторых других мусульманских народов в количестве получивших высшее образование и публикаций на родном языке, А между тем в 1913 году в Татарстане было опубликовано больше книг, чем в год смерти Брежнева.

При Брежневе представители коренных национальностей занимали множество руководящих постов в республиках, хотя лояльные (и, как правило, русские) эмиссары Москвы возглавляли военные министерства, а также довольно часто - министерства безопасности. Кроме того, иногда представители коренных национальностей занимали даже ключевые посты в республиканских политбюро коммунистических партий. Первый большой этнический конфликт, с которым пришлось столкнуться Горбачеву, - это беспорядки 1986 года в Алма-Ате, причиной которых стала отставка по решению Москвы первого секретаря Казахстана - казаха и назначение на его место русского. К тому времени такой жест уже рассматривался, inter alia как нарушение традиций и оскорбление коренного народа.

Сфера влияния республиканских лидеров варьировалась в зависимости от регионов и периодов времени. Но они всегда были связаны жесткой партийной дисциплиной, в высшей степени централизованной и иерархической, и в любое время и по любой причине могли быть смещены Москвой. Государственная плановая экономика и бюджеты также находились под бдительным контролем Москвы, и не существовало никаких по-настоящему автономных источников республиканского финансирования. Главные отрасли экономики, включая военную, высокотехнологическую и энергетическую, управлялись организованными по ультрацентрализованному принципу так называемыми всесоюзными министерствами, в которых работали и которыми руководили преимущественно русские. Эти министерства в своей деятельности использовали исключительно русский язык. На Украине, например, накануне распада Советского Союза этим министерствам подчинялось 85 процентов всех промышленных предприятий. В каждой республике, включая Россию, всесоюзный статус этих учреждений позволял им загрязнять окружающую среду и подрывать здоровье людей, при этом местные власти были совершенно беспомощны. С другой стороны, республиканские лидеры пользовались высоким статусом, всеми преимуществами личных связей и значительным влиянием в определенных политических кругах, прежде всего в культурной сфере. Как уже говорил ось, положение первого секретаря компартии республики напрямую зависело от его личных отношений с членами московского Политбюро, где были сосредоточены все реальные властные рычаги. С позиции центра легитимность советской системы, а также эффективное и тактичное применение власти в республиках требовали умелого сотрудничества с представителями местных элит. У последних должны были быть до некоторой степени развязаны руки, прежде всего в сфере культуры. Но за ними также следовало пристально наблюдать, чтобы политика партии надлежащим образом проводилась в жизнь и чтобы поощрение местного национализма не зашло слишком далеко. Дважды - в начале и в конце 1930-х годов - Сталин жестоко расправился с республиканскими элитами. Хотя справедливости ради следует отметить, что русские кадры он тоже не пощадил. В послесталинскую эпоху между центром и руководством некоторых республик постоянно возникали противоречия, вызванные желанием последнего защитить национальные культурные или экономические интересы от притязаний и приоритетов центра. Тем не менее до прихода Горбачева к власти функционирование федеративной системы в целом удовлетворяло Москву.

Сравнительный анализ имперских методов руководства показывает, что советский федерализм был разновидностью косвенного правления. Местные лидеры правили своими территориями под недремлющим оком центра и до некоторой степени под пристальным контролем московских эмиссаров. Степень самоуправления белых колоний Британской империи была несравненно выше, чем у любой из советских республик. Даже перед 1914 годом они были, по существу, независимыми государствами, а Лондон оставлял за собой последнее слово только в вопросах внешней политики и обороны. Попытки создания некой формы общеимперского кабинета или парламента были обречены на провал, прежде всего потому, что колонии никогда не отказались бы от своей независимости.

В небелых колониях косвенное правление было распространено гораздо меньше, и механизм его деятельности выглядел совершенно иначе. Косвенное правление в том смысле, в котором британцы использовали этот термин, заключалось в альянсе с местными династиями, аристократиями и племенными вождями. Им предоставлялась довольно широкая (хотя и не везде одинаковая) автономия в делах внутреннего управления, а британцы всегда контролировали внешнюю и военную политику, оставляя, впрочем, за собой право на вмешательство по любому поводу, который казался им важным. Хотя иногда местный князь мог оказаться модернизатором (как, например, правитель Мисора, который в 1930-х годах очень многое сделал для развития индийской самолетостроительной промышленности), основная тенденция британского косвенного правления была консервативной. В той же Индии, к примеру, практика косвенного правления превозносилась британскими официальными лицами, которые полагали, что восстание сипаев в 1857 году было вызвано неосторожной модернизацией британской политики, которая нанесла ущерб консервативным индийским интересам и ценностям. В 1930-х годах британцы еще рассматривали индийских князей как весьма полезных союзников для блокирования призывов конгресса к демократии и индийскому самоуправлению.