Чтение онлайн

А самое-то веселое началось, когда Илья их вместе гонять стал — не просто на плацу топтаться, а в поле, маневры отрабатывать, как разным отрядам вместе действовать. Вот тут-то вся гнильца и полезла наружу. Новгородцы, привыкшие у себя порядок держать, что на ушкуях, что в торговле, — так они на этих «леших» из Мурома да Вятичей сверху вниз поглядывали, мол, деревенщина неотесанная. Киевляне себя гвардией столичной мнили, так с ростовцами, где каждый второй еще вчера за Сфендослава ходил, которого они же и били, — чуть не в драку лезли. Галичане Такшоня — те вообще сами по себе, гордые, диковатые. А эти новые, туровцы да владимирцы, — так и вовсе как не пришей кобыле хвост, на всех волком смотрят.

Илья их всех гонял — только пыль столбом. В один строй ставил, в учебном бою друг дружку прикрывать заставлял, из одного котла хлебать. Не орал он, нет. Голос у него низкий, будто медведь рычит, но скажет слово — спорить охота пропадает. Авторитет у него — ого-го! Старый воин, богатырь, про него еще до меня песни пели. Живая легенда, одним словом. Да и знали все — за ним я стою, Великий князь, и воля моя твердая. Это, конечно, помогало углы самые острые сгладить. Но напряжение-то никуда не делось. Так и висело в воздухе, будто гроза собирается. Слишком уж раны свежие были, да обиды старые, да гордость эта дурацкая — каждый за свой угол держится.

Понимал я — так оно и будет. Нельзя ж просто приказать: «Забудьте все, будьте братьями!» Единство — оно не приказом делается. Его выковать надо. Не только муштрой да уставом, а делом общим, кровью общей, что против одного врага пролита. Вот тогда может и забудут, кто откуда родом. Мысли все чаще на юг уносились, к Тмутаракани этой, к хазарам… Может, там, в походе дальнем, и родится оно, войско настоящее? А?

Но поход — он еще когда будет, а тут искрило прямо сейчас. И доискрилось. На учениях очередных. Стену брали условную — вал на краю поля насыпали. Двумя волнами шли: впереди тяжелые, щитами укрылись, топоры наготове, за ними лучники да самострельщики огнем поливают. Ну и вот, в первой волне, лезут на этот вал плечом к плечу мужики из разных земель. И там, на самом гребне, в горячке-то учебной, что-то и стряслось. То ли пихнул кто кого неловко, то ли словцом обидным припечатал. Мгновение — и уже двое по земле катаются, кулаками машут, про учение забыли. Один — детина здоровый, бородатый, из муромских, что недавно подошли. Второй — ростовец хмурый, из тех, кто раньше под Сфендославом ходил, а как того не стало — ко мне переметнулся.

Я с холма смотрел, рядом с Ильей. Как увидел драку — старый вояка аж крякнул, рявкнуть хотел. Я его рукой придержал — погоди, мол, посмотрим, чем кончится. Десятники, сотники подскочили, разнять пытаются — куда там! Те уже в раж вошли, муромец что-то про «предательскую гниду» рычит, ростовец про «лапотника» огрызается. А вокруг уже толпа собирается, кто своих подзуживает, кто просто зенки пялит. Запахло дракой большой, стенка на стенку. Вот они, обиды старые, гордость дурацкая, нелюбовь к чужакам — все наружу полезло. Вот тебе и цена единства… Точнее, отсутствия его. Прямо на глазах войско мое по швам трещать начало, не успев толком и собраться.

Ну все, хватит! Это уже не учение, а какой-то базарный балаган, вот-вот в мордобой перерастет. Стерпеть такое — значит слабину показать, позволить им весь мой труд насмарку пустить.

— Илья! — рявкнул я так, что драчуны аж притихли. Старый воевода тут же своим махнул. Пара дюжих гридней из его охраны мигом раздернула муромца и ростовца, что вцепились друг дружке в бороды. Оба тяжело дышали, зыркали друг на друга зло, аж искры из глаз летели. Толпа вокруг замерла, все уставились на меня.

Я медленно сошел с холма. Молча прошел сквозь расступившихся воинов. В кругу стояли эти двое, «герои дня» — грязные, растрепанные, кулаки в крови.

— Как звать? — коротко бросил я Илье.

— Муромский — Кузьма, из ополчения. Ростовец — Фрол, из Сфендославовых бывших, — отрапортовал бывший воевода.

— Обоим — по двадцать плетей. Здесь. Сейчас. Перед строем. Зачинщикам — по тридцать. Кто первый начал?

Воины переглядывались. Кузьма и Фрол молчали, уставившись в землю.

— Фрол слово первое сказал, княже, — промямлил кто-то из толпы. — Слово недоброе… Батюшку-князя Святослава помянул…

— А Кузьма первый кулаком полез! — тут же выкрикнули с ростовской стороны.

— Стало быть, оба хороши, — решил я. — Обоим по тридцать. Исполняй, Илья.

Муромец кивнул своим. Те живо подтащили пару колод, уложили на них спорщиков, рубахи задрали. Два дюжих парня из Ильиной охраны, с каменными лицами, размотали тяжелые плети. Свистнула плеть в воздухе… глухой шлепок по спине… сдавленное кряхтенье. Еще. Еще. Толпа стояла как вкопанная, ни звука. Только плети свистели да дышали тяжело наказанные.

Жестоко? Да. Но иначе нельзя было. Надо было всем показать раз и навсегда: время старых счетов прошло. Драка в строю, да еще из-за былой вражды, — это не просто бардак. Это мне в лицо плевок, Великому князю, и всей моей задумке о единой Руси. Такое надо каленым железом выжигать.

Как отсчитали положенное, побитых уволокли к лекарке. Я обвел глазами притихший строй. Лица у всех были разные: кто с одобрением зыркал, кто со страхом, а кто и злобу затаил. Но все молчали, слушали.

— Глядите на них! — крикнул я громко, указывая на тех двоих, что корчились на земле. — Вот что бывает с теми, кто забыл, чей хлеб ест! Пришли вы сюда кто откуда — кто из Новгорода, кто из Ростова, кто из Киева… Служили разным князьям. Некоторые еще вчера друг против друга стояли. Но то было вчера! Нынче вы все — воины Руси! Мои воины! Под одним стягом!

Я дал время переварить сказанное.

— Обиды старые, вражду былую, гордость свою местечковую — в печку! Из головы вон! Кто старое помянет — тому глаз вон! Здесь, в моем войске, нету ни муромцев, ни ростовцев, ни киевлян, ни новгородцев! Здесь — воины Руси! Ясно?!

— Ясно, Великий князь! — недружно, но все же гаркнула толпа.

— Кто на брата по оружию руку поднимет из-за старых счетов — тот предатель! Кто рознь сеять будет, вспоминать, кто кому служил, — тот враг! И спрос с таких один — смерть! Потому что свара в своем стане — хуже ворога за стеной! Она нас изнутри сожрет, и тогда нас разобьют поодиночке, как слепых щенков! Этого хотите?!

— Нет, княже! — рявкнули уже дружнее.

— Так зарубите себе на носу: земля ваша теперь — вся Русь! Князь ваш — я! А брат — тот, кто рядом в строю стоит, плечом к плечу, будь он хоть киевлянин, хоть галичанин, хоть из тех, кто вчера супротив нас шел! Враг у нас один — кто на Русь с мечом придет! А цель одна — сделать Русь такой, чтобы все соседи боялись и уважали! Кто со мной — тот брат! Кто против — тот враг! Третьего не дано! А теперь — по местам! И чтоб глаза мои такого больше не видели!

Я круто развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. За мной молча двинулся Илья. Спиной чувствовал сотни глаз. Наука, надеюсь, впрок пойдет. Хотя бы ненадолго.

Только я себя не обманывал. Приказом да плеткой братства не сколотишь. Оно рождается в деле общем, в беде одной, когда враг перед тобой. Когда тот, кто рядом стоит, будь он хоть трижды из чужого стана, спину тебе прикроет не по приказу, а потому, что иначе — обоим крышка. Нужно было дело, чтобы они про всю эту мелочную грызню забыли, почувствовали себя одним кулаком.