Чтение онлайн

Окаемов молчал. Если при нем говорили о недозволенном (например, антисоветские анекдоты), он сразу становился глухонемым.

– Юрия Владимировича, говорят, под учителя рисовали. Прикинь, Палыч, – зарделась вдруг Ольга Кирилловна. – А если бы я ему понравилась! Как ты откажешь? Я что, дура… в конце концов? Такому товарищу настроение испортить? Дулю ему показать? А потом мне по куполу?

– Ну…

– Нет, Палыч, нет, маленький человек не может отказать большому, – уверенно говорила Ольга Кирилловна. – Это ж… какую волю надо иметь? Я ведь, Палыч… откроюсь тебе… Андропова-то видала! Приезжал он в эту квартирку. Думала, к Муслиму зайдет… – да куда там! Гордый он человек, слушай, гордый и порочный, с тайной, я таких страсть как люблю! А Сталин, однако, Любови Орловой очень даже симпатизировал, муж у Орловой гомик был, Эйзенштейн развратил, на это и Утесов намекал, а Утесов все знал из любопытства…

– Ладно, идем что ли… – махнул рукой Окаемов. – Устал я.

– А маршал Жуков, – тараторила Ольга Кирилловна, – врачихе, с которой он в армии амур крутил, важнейший орден Ленина преподнес. Указом товарища Сталина.

Значит, было за что награждать, – верно? Во как эта стелька на Победу его вдохновляла!..

Окаемов действительно устал: в подвале дышать было нечем. Двух бомжей подцепили – хорошо: «правильный» бомж был у милиции в цене, на них здесь скидывали «висяки» и «глухари», прежде всего убийства: за хорошую раскрываемость полагались премии и новые «звездочки».

– Идем, Оленька…

– Так кто ее, а? – теребила его Ольга Кирилловна. – Палыч?! Скажи!

– Кого?

– Да Зойку твою. С задом.

– Кто-кто… Викин муж, я думаю. Бывший муж дочки. И тоже америкашка, кстати. Время такое. Мир, Оленька, только через дырку между ног можно было увидеть…

Ольга Кирилловна не поверила.

– Брось, Палыч! Все артистки – маришонды. А особенно их детки. Одеваются… знаешь как? Как психи на бал. Платья из штор делают, ш-шоб их за версту заметили, и трусы у всех концертные, черте что, а не трусы! Ни хрена в белье не понимают, потому морозов не знают.

– Ну, пойдем, пойдем… – усмехнулся Окаемов. – Местонахождение установлено.

– Есть! – вытянулась Ольга Кирилловна.

– Можно расслабиться, Оленька, и лихо отметить нашу охоту. У нас в отделе если кто после трех трезвый ходит, значит, отдыхать не умеет, потому как жизнь от него отвернулась.

– А я, Палыч, борщок приготовила. С пампушками.

– Ну и к борщику…

– …да как же без белоглазенькой?.. – тараторила Ольга Кирилловна. – Мы ж ради счастья живем, а белоглазенькая счастье-то приближает…

Из песка с опилками вдруг показалась деревянная рука бидона.

Окаемов брезгливо нагнулся, подцепил бидон пальцем и выдернул его из опилок.

– Надо ж, совсем как мой… – удивилась Ольга Кирилловна. – Окаемов, слышишь? Как мой!

Бидон был абсолютно новый, хотя и с царапиной у ручки.

– Смотри, и царапинка, как моя…

– Скоммуниздили, – объяснил Окаемов. – По квартирам промышляют. А это состав. Может, им кто сюда жратву таскает?

– Зачем?

– Из жалости…

– Во! – возмутилась Ольга Кирилловна. – Гниляков кормить! Ты, Палыч, лучше про Зойку договори. И че, значит, забрали у нее по случаю?

– Антиквариат, что!.. – Окаемов покрутил в руках бидон и с такой силой вдруг залепил его в стенку, что бидон разорвался, как снаряд.

– У Зойки подружка была, киноактриса Окуневская, – продолжал Окаемов. – На брюликах закорешились. А Викин америкашка летчиком был. И раз в неделю – из Нью-Йорка в Белокаменную. А Зойка в этот момент с Окуневской мелкие брюлики на пару крупных развернули. Барыги болтали, даже с доплатой. Тут-то зятек и нарисовался. Все знал, дровосек! Зойка эту суку как родного встречала, он ей лекарства из-за бугра привозил.

– Дура старая… – вздохнула Ольга Кирилловна.

– Да, Оленька, своих убийц мы сами к себе в дом приводим, – вздохнул Окаемов. – Даже статистика есть. Цепляем… разных, кого в любовницы, кого в прислугу. А они потом убивают.

– А че не взяли-то?

– Кого?

– Америкашку.

– А как ты его возьмешь? Он в тот же вечер обратно в Штаты улетел. И больше в Союз ни ногой. А в Нью-Йорке, прикинь, тут же из летчиков уволился и открыл… знаешь что? Антикварку! Антикварный магазин. Значит, оборотка появилась, верно?

Окаемов опять оглядел кирпичную кладку: все вроде бы нормально, кирпичи не тронуты, дом не развалится, и начальство не всполошится.

– Не-не… – перехватила его взгляд Ольга Кирилловна. – Все в ажуре, Палыч, не думай! Я всегда слежу…

– Ага, все в ажуре, а х… на абажуре, – усмехнулся Окаемов. – В 70-е, Оленька, случай был. – Мальчишка один на почтовом ящике работал. Там лодку подводную делали. А мальчишка жениться хотел. Денег нет, даже на кольца. И что ты думаешь? На лодке проволока была, с виду как золотая. Он отрезал от проволоки ровно семь сантиметров – на кольца. Себе и жене.

– Хорошая это штука – любовь, – вздохнула Ольга Кирилловна, – людям в радость дана…

– Ага, в радость! По самое никуда! Лодка утонула. Из-за семи сантиметров. Парень сознался, его расстреляли. Девка ту же в «дурку» попала, крышу ей сорвало…

– Чему быть, того не миновать… – согласилась Ольга Кирилловна. Если судьба размахнется, значит, сама до тебя руки дотянет…

– Не надо, чтоб дотягивала, – ухмыльнулся Окаемов. – Дотянет – а ты умнее будь. Перехитри судьбу, если не лох…

– Слышь, ящер пещерный!.. – вдруг закричала Ольга Кирилловна, глядя на стенку. – Вылазь оттудова!.. Вылазь, сука сибирская!

Она кричала так сильно, что и мертвы услышит.

– А?.. – очнулся Егорка. – Люди, я где?..

«… Ну, все… – поняла Фроська. – Теперь точно конец».

– Т-сс!.. – шикнул Окаемов и втянул голову в плечи. – Гавкнул сейчас вроде кто…

Он испуганно глядел на Ольгу Кирилловну.

– Точно, Палыч! – прошептала Ольга Кирилловна. – Накрыли!

У нее даже глаза загорелись, так ей стало сейчас хорошо.

– Мамочки… – шептал Егорка. – Мамочки… где я?..

Он испуганно озирался по сторонам.

– Где?..

Фроська даже дышала сейчас с трудом – страх намертво сжимал ее старое крошечное сердце…

Борис Александрович видел Бурбулиса несколько раз – по телевидению. Да, таких чиновников в России в самом деле не было, это факт: Борис Александрович не сомневался, что Бурбулис – неординарный человек. Говорит, как пишет, умеет думать вслух, уверенно держит разговор и заставляет себя слушать.