Чтение онлайн

– Может, кофе? – перебил вдруг Бурбулис.

– …благодарствуйте, на ночь, знаете ли, не пью… – Борис Александрович опять закинул очки на нос. – Сидит Самосуд. В шубах. Одна брошена на стул, другая накинута на плечи. И он верит в руках мою телеграмму. На него телеграмма не производит никакого впечатления…

– Ну… а что вы умеете?… – он так… немножко… в нос говорил… – Поднимать занавес, опускать занавес?..

– Все могу, – говорю я гордо. Я ж из провинции!

– И с певцами работать умеете?

– Умею.

– А когда, дорогой, вы ставите спектакли, вам что важнее: музыка или сюжет?

Ну, знаете… экзамен мне устроили!

– Музыка, – говорю я, разворачиваюсь и хлопаю дверью!

Выхожу на лестницы: прощай, любимый Большой театр, возьму сейчас билет в Нижний и ночным уеду…

Вдруг бежит Самосуд. Хватает меня за плечи:

– Подождите, подождите, дорогой! Идемте!

Мы возвращаемся в его кабинет. И он звонит… кому вы думаете?

Сергею Сергеевичу Прокофьеву!

Я обмер.

– Сергей Сергеевич, – говорит, – голубчик! Я нашел режиссера. Да! И он поставит «Войну и мир»!.. Он – бо-о-ольшой режиссер, Сергей Сергеевич… он идет только от музыки… в каждой работе…

Я? Большой режиссер? Откуда он знает?..

Стою ни жив ни мертв: Прокофьев – мой Бог!

– Могли бы вы, Сергей Сергеевич, показать ему партитуру? Правда? Неужели?! Ждем, ждем, дорогой Сергей Сергеевич! Сегодня в восемь, я вас встречу на семнадцатом, как всегда на лестнице…

Бурбулису стало скучно.

– И вечером, друзья, – воодушевился старик, – в Большом театре гениальный Прокофьев играет для нас «Войну и мир»! На рояле – огарочек. Помните… огарочки были такие? Я смотрю на Самосуда, а он плачет… – у старика перехватило горло.

Алешка просто влюбился в Бориса Александровича: настоящий человек их прежней России.

– Давно, давно хотел познакомиться, – взял слово Бурбулис. – Мы, уважаемый, маэстро, всегда поддержим ту интеллигенцию, которая с удовольствием поддерживает нас…

– А ту, которая не поддержит? – Борис Александрович опять закинул очки на нос и с интересом смотрел на Бурбулиса.

– Нейтрализуем, – улыбнулся он.

– Это как?.. – не понял Борис Александрович. – Простите, что будет, вы сказали?

– Видите ли… – Бурбулис опустил глаза, стараясь не обижать старика. – Никто не знает, есть ли Бог. Нет, я считаю, доказательств Его существования. И нет прямых доказательств, что Бог – это миф, гениальное создание самого человечества. Все зависит от того, как преподнести эту проблему. Наши люди не приучены смотреть на жизнь собственными глазами. Они у наших людей подслеповаты и разбегаются по сторонам.

На все исторические процессы… – Бурбулис прошелся по кабинету, – люди смотрят только глазами тех, кому они доверяют: глазами писателей, политических деятелей, эстрадных певцов, актеров театра и кино, работников оперы и – т. д. Тех людей, кто авторитет. И нам, ведущим политикам, которым Президент поручил сейчас сформировать идеологию новой России, совсем небезразлично, какие отряды (я об интеллигенции) пришли под наши знамена. И – кто в этих отрядах.

– Простите… – смутился Борис Александрович. – Дело в том, что Бог есть…

– Кто скажет об этом наверное? – усмехнулся Бурбулис.

– Я скажу. Бог есть и велик тем, что у Бога нет мертвецов. Люди рождаются не для того, чтобы всего через несколько десятков лет стать мертвецами, люди – не звери, каждый человек слишком сложен, слишком уникален, чтобы в конце концов стать мертвецом…

Бурбулис усмехнулся:

– Ну, это ваша точка зрения… Митрополит Кирилл, кстати, говоря, у нас член комиссии по Госпремиям…

– А мне другая и не нужна! У Канта пять доказательств бытия Божьего. Я предлагаю вам… еще одно доказательство. Очень простое. У меня в режиссуре есть духовный брат – Гога Товстоногов. Мы с ним очень дальние родственники. Гога – заядлый атеист. Упрям, как никто. Но даже Гога согласился, что если Лука, Матфей и другие евангелисты, жившие в разных концах света и даже не знавшие друг о друге, писали о Небожителе, о фактах, одним языком…

– Кстати, Товстоногов нас поддерживал… – заметил Бурбулис. – На заре демократии.

– Разве вас кто-то не поддерживает? У нас в театре вас все поддерживают. И в Большом поддерживают.

– А мы всех и приглашаем, мэтр, в новую жизнь. Двери открыты. Михал Сереич полагал, как вы знаете, что обновление можно в СССР осуществить в рамках существующей социалистической модели, Борис Александрович! Беда в том, что он так и не сумел преодолеть наглые советские стереотипы. И поэтому с Горбачевым покончено.

Но есть, скажем, – Бурбулис встал и прошелся по кабинету, – Распутин и Бондарев. Их «Слово к народу». Манифест ГКЧП. С таким народцем нам не по пути. Их время закончилось. И я заявляю: тем, кто идет к нас, двери открыты! И открыты, конечно, наши сердца. Мы никогда не забудем, Борис Александрович, что в переломный момент, когда Михаил Горбачев покидает политическую сцену, именно вы предложили нам свою руку. А Горбачев, маэстро, ушел авсегда – вместе со страной, которую он чуть не погубил…

– А разве СНГ строится сейчас не по образцу СССР? – изумился Борис Александрович. – Ну, разъехались по отдельным квартирам, подумаешь… Сердце-то у нас одно!

– По секрету? – засмеялся Бурбулис. – У СНГ нет (и не может быть] ничего общего с СССР. И сердца, слова богу, тоже разные.

– А что тогда… это СНГ?

– Честно? А я и сам не знаю, господин режиссер! И никто не знает, – засмеялся Бурбулис. – Мы придумали СНГ, чтобы смягчить у народа боль от развала Советского Союза. Ну, а если официально, я говорю: двенадцать независимых друг от друга стран, каждая – со своей самобытной культурой, с собственным политическим лицом, своей экономикой и своими Вооруженными силами…

Бурбулис смеялся как-то по-бабьи, ехидно, как бы исподтишка.

– Позвольте, – поднял глаза Борис Александрович. – Но вроде бы декларировалось что-то другое…

– Политики, дорогой мэтр, как женщины, – Бурбулис все еще досмеивался. – Политикам верят только наивные. Чем умнее человек, тем больше вокруг него идиотов. Умнея, человек открывает – вокруг себя – все новых и новых идиотов. Разве вы не понимаете, что СССР – это уже сейчас глубокое прошлое? Может, все-таки чайку… если не кофе?..