Чтение онлайн

В представленном в апреле 1989 года Валери Жискар д'Эстеном, Генри Киссинджером и Ясухиро Накасонэ докладе Трехсторонней комиссии признавалось, что перестройка являлась радикальной трансформацией советской системы, приближающей Союз ССР к западным представлениям о рыночной экономике и демократическим институтам. Кроме этого, в докладе говорилось о том, что исход перестройки не предопределен. Считалось, что она могла закончиться реакционным переворотом и возвратом к диктатуре. В дни августовского путча 1991 года президента Джорджа Буша критиковали за то, что он не осудил Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП) и сделал слишком большую ставку на Михаила Горбачева. К этому периоду истории относятся первые серьезные размышления на тему о том, как уберечься от последствий распада Советского Союза.

В конце 1980-х годов на Западе признавали, что внешнее влияние на развитие ситуации в СССР могло быть только опосредованным. Перестройка получала из-за рубежа лишь моральную поддержку. В 1991 году США и Западная Европа предприняли слабую попытку практически помочь Михаилу Горбачеву, но не знали, как именно это следовало сделать. Советский Союз нуждался в кредитах, но многие на Западе считали его экономику нереформируемой, а ее кредитование – бессмысленным. Плана Маршалла для СССР не предполагалось. На встрече с «Семеркой» в Лондоне в июне 1991 года у Михаила Горбачева не было даже экономической программы. Но даже если бы она и была, Советский Союз все рано мог рассчитывать только на гуманитарную помощь себе. Когда после провала августовского путча обозначилась перспектива распада СССР, западных кредиторов волновала проблема признания Россией советского внешнего долга. Созданный с целью не допустить передачи Советскому Союзу передовых западных технологий Координационный комитет по контролю над экспортом продукции стратегического назначения и научно-технической информации (КОКОМ) пережил СССР и был ликвидирован только в 1992 году.

На исходе холодной войны дальновидные западные мыслители считали необходимым отказаться от фиксации внимания на Советском Союзе, шире смотреть на мировое развитие, решать глобальные проблемы – распространение оружия массового уничтожения и ракетных технологий, регулирование региональных и локальных кризисов и другие. В новой геополитической ситуации другие страны могли оказаться более важными партнерами, чем СССР. Главным приоритетом Запада в то время была не интеграция Советского Союза в международное общество, а сохранение собственного единства и сплоченности, в том числе в рамках НАТО и Европейского экономического сообщества (ЕЭС), в условиях нараставшей стратегической и политической неопределенности.

«Для демократической России естественные противники СССР являются естественными друзьями, а в перспективе союзниками».

Андрей Владимирович Козырев, министр иностранных дел Российской Федерации в 1990–1996 годах

Фактически продолжая развитие линии «Горбачев – Шеварднадзе», новое руководство в Кремле сразу же выдвинуло принцип: Российская Федерация является государством – преемником Союза Советских Социалистических Республик. Она унаследовала его место в СБ ООН, взяла под свою юрисдикцию все заграничные активы и учреждения СССР, включая его посольства, приняла на себя ответственность за его внешний долг. При содействии США РФ сосредоточила на своей территории и под своим контролем все ядерное оружие бывшего Советского Союза.

Более сложным было определение национальных интересов новой России. В результате прекращения холодной войны и выхода из коммунизма распространились представления о «конце истории». Мир переходил к социально-политически однородному глобальному сообществу. У воспитанных в марксистско-ленинской традиции и поменявших идеологическую полярность руководителей России это порождало надежду и эйфорию.

Министр иностранных дел РФ Андрей Козырев идеалистически надеялся, что она будет немедленно интегрирована в объединение западных демократий. Советско-российские демократы считали само собой разумеющимся, что после распада СССР Россия как член СБ ООН, ядерная держава и геополитический великан сохранит позиции великой державы первого ранга. Фактически это были рассуждения об американо-российском кондоминиуме. Такая самооценка оказалась завышенной. РФ не удалось получить допуск к процессу принятия общих для Запада решений.

«Нигде не заложен автоматизм взаимодействия с Москвой как с нормальным партнером».

Андрей Владимирович Козырев, министр иностранных дел Российской Федерации в 1990–1996 годах

Неудачной оказалась попытка заимствования в готовом виде «матрицы» американского внешнеполитического мировоззрения. Кремль и МИД РФ провозгласили принцип сотрудничества со всеми демократическими, нетоталитарными государствами, но последовательно реализовать его оказалось невозможно. Несмотря на события на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, Россия не могла отказаться в пользу развития связей с Тайванем от дальнейшего улучшения отношений с КНР. Существенным достижением стало развитие отношений с Южной Кореей при фактическом замораживании отношений с Корейской Народно-Демократической Республикой (КНДР). Это значительно девальвировало для Сеула ценность его связей с Москвой.

Западные представления о мире были реалистичнее советских, но не давали ответ на вопрос о национальных интересах России и ее месте в мире. После окончания холодной войны тезис об идентичности основных интересов РФ и США был уже малодейственным: множество проблем было в деталях и нюансах. В 1993 году министр иностранных дел Андрей Козырев предложил сделать основой российско-американских отношений идею демократической общности.

«Россия – великая держава. Ее внешняя политика должна служить ее интересам. В целом российские интересы совпадают с американскими. Но мы должны понимать, что хотя мы сейчас друзья, а не противники, это не означает, что у нас не будет расхождений… Россия должна избегать жесткой привязки к США, когда это наносит ущерб российским интересам. Иначе противники реформ в России превратят внешнеполитическую проблематику в дубинку, которой будут колотить реформаторов по голове».

Ричард Милхауз Никсон, 37-й президент США

Актуальные и перспективные расхождения между Россией и Западом касались роли США и НАТО в решении внутренних дел СНГ, что может быть нежелательным, а также в недопустимости формирования подобия санитарного кордона на его западных границах и нежелательного для РФ стремления стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) и Балтии ассоциировать себя с НАТО и другие. Весной 1992 года РФ четко определила свой курс на развитие партнерства, а в дальнейшем союзничества с США и Западной Европой.

Андрея Козырева обвиняют в отсутствии четкого видения национальных интересов, подчинении российской политики интересам США, идеализации западной модели и стремлении на любых условиях присоединиться к Западу, продолжении традиции неоправданных уступок, начатых Михаилом Горбачевым и Эдуардом Шеварднадзе.

Слабость российской внешней политики так называемого романтического периода заключалась в отсутствии у нее поддержки со стороны политического класса РФ. Большая часть поддержавшей Бориса Ельцина по тактическим соображениям номенклатуры отвергала курс на западную интеграцию и стремилась подорвать позиции Андрея Козырева. Это принципиально отличало реформы внешнеполитического курса от экономических и политических преобразований. Сторонники Ельцина поддержали рынок, рассчитывая обогатиться, и политический плюрализм, видя в нем гарантии собственной свободы и участия в принятии решений. В отношениях с внешним миром почти никто не ожидал возврата к конфронтации и закрытости страны. Риторика державного патриотизма стала своего рода оправданием грубости развивающегося русского капитализма.

В 1990-е годы большая часть российских элит инстинктивно стремилась занять положение в ядре мировой системы. Лишь меньшинство готово было действовать «внесистемно», например: входить в альянсы с «государствами-изгоями» – Югославией, Ираком и другими. После окончания холодной войны центром мировой системы оказались США и руководимые ими НАТО, МВФ, Всемирный банк, а перед РФ встала дилемма: присоединяться к американоцентричной системе или искать ей альтернативу.

Стимул для «политики присоединения» был очень мощный. С отказом от коммунизма и распадом СССР между РФ и США исчезли формальные причины для противостояния. Согласно новому взгляду на отечественную историю, если США никогда не были противником России, вместе с российскими демократами противостояли коммунизму, а присоединение к американской системе давало доступ к инвестициям, технологиям, управленческому опыту и т. п., жизненно необходимым для модернизации России, то в чем трудности? А они состоят в неготовности сделать это на общих для всех посткоммунистических стран основаниях – последовательной и глубокой вестернизации политической, экономической, общественной жизни и, главное, в признании мирового лидерства Соединенных Штатов Америки.

Принципиальных сторонников присоединения РФ к Западу было мало. Интеграторы не сумели выработать формулу, соединявшую демократию и рынок с национальными ценностями. По своей сути, реформаторы были интернационалистами. В собственно национальном они не видели большой ценности и поэтому готовы были отдать его своим оппонентам. В общении с США и Западной Европой либералы часто говорили этим партнерам: если вы не поддержите нас, то на смену нам придут люди, которые вам не понравятся.

Часть политического центра, поддерживавшая реформаторов, была готова согласиться на интеграцию РФ в сообщество Запада, но лишь со всеми присущими ей качествами и амбициями.