Чтение онлайн

Даже по прошествии стольких лет очень хорошо помню, как трогательно эта молодая пара тогда выглядела, как смущалась тоненькая большеглазая Марина, как, оберегая её, ходил вокруг заботливым петушком, Володя, особенно похожий в то время и русой бородкой, и вообще всем ликом, на императора Николая Александровича: недаром ему так шла русская полевая форма, которую стали тогда не только распродавать задешево, но чуть не силой навязывать: бери! Вроде того что: не выбрасывать же!

Как легко мы расстаёмся с собственными традициями и с собственной славой… может, кроме прочего, страдаем-то ещё и за это?

Не буду описывать, какой у Володи голос, не стану долго рассказывать, какой неоцененный пока духовный подвиг «Казачий круг», им собранный, совершил… Когда начала распадаться держава, и столь многие, обессилевшую, жадно бросились её обирать и грабить, эта голь перекатная, певцы, которым цены нет, совсем другим озаботились: может народная культура пропасть — затопчут. Старинная песня может исчезнуть навсегда — заглушат.

На жалкие, на последние гроши на все четыре стороны, в глухомань стали отправляться они «за песнями».

Через несколько лет чуть не за руку я привел к ним на репетицию знаменитого «эмигрантского» певца, потомка донских казаков Бориса Рубашкина (настоящая фамилия его чуть подлиннее: Чернорубашкин)… Будучи достаточно близко знакомым с некоторыми из зарубежных казачьих отпрысков, смею утверждать, что этот богато одаренный талантом нынешний австрияк — один из самых деловых людей, самых жёстких, и если бы не его душевный друг кубанецАлександр Притуп — эх, нынче — болгарин! — мне бы наверняка не удалось удержать Рубашкина до той минуты, когда ребята запели, наконец…

«Где они? — кипел Борис, оглядывая пустой зальчик, который „Казачий круг“ на птичьих правах „арендовал“ в одном из московских дворцов культуры, по иронии судьбы — в ДК завода имени Ильича. — На моих часах ровно семь. Это безобразие, господа!.. Серьёзные люди не могут так поступать!… Какая работа, оставьте, причем тут метро?.. Кем, говорите, кем? Слесарем?! Ах, среди них есть архитектор и есть редактор… Два кандидата наук, да, но скажите, скажите мне: артисты среди них есть?.. Объясните мне, в конце концов, кто они и зачем вы меня к ним привели?!»

Вскоре мы с добрым моим землячком, нынешним болгарином, высадившийся в Тамани почти три столетия назад предок которого шашкой рубанул на спор по дубовому пню, но не расколол его, только жалопритупил, оттого-то и стал Притупом, буквально вдвоём держали слишком горячего и «делового» Рубашкина… Стих он, наконец, когда ребята начали пробовать голоса, а когда они вместе спели первую, со слезами на глазах бросился к ним, закричал прерывающимся голосом:

— Господа, господа, где вы смогли взять ноты этих казацких песен?! Их можно купить у вас?

Не всё пока на нашей Руси продается, слава Богу, — не всё… Долго объясняли заезжей знаменитости, что с нотами не работают, всё собирали с живого голоса, но для него, так и быть, распишут ноты: в подарок…

Теперь, когда к нам приехали Скунцевы, я первым делом позвонил доброй знакомой Надежде Николаевне Яловой в станицу Бесстрашную: мол, примете нас с гостями?

Когда вот тоже соберусь написать о ней, эх!

Удалая джигитка, удачливая охотница, не один раз на лошади догонявшая волков, лихая шоферша — не только в этих делах, но в каждом, за какое возьмётся, сто очков вперед даст не то чтобы любому станичнику — вообще многим из отчаянных, умелых мужчин: дедова, говорит, закваска… С фронта вернулся без руки, хорошо, вернулся, отец, и ей пришлось не только ему сызмала помогать — помогать деду: и набивать патроны, и за убитыми утками вместо собачки плавать, а потом однажды на зорьке сели неподалеку богатым табунком гуси, глянула — а дед спит себе… И она тихонько из-под руки у него ружьё вынула, прицелилась и закрыла глаза: пальнула в стаю… думаю иногда: а, может, дедушка её как раз не дремал?..

Так внучку вымуштровать, как он! Так вышколить.

И как онаеё вышколила.

Жизнь.

Но первым делом мы заехали в дом культуры, где обычно собирался хор бесстрашненский… и опять за мной — должок, и — опять!

С краснодарской студией делали мы о нём передачу, я был в ней ведущим — «Земляки» наши дважды прошли потом по первой программе Центрального телевидения… А книжку вот обещал, да не написал: что ж ты, Леонтьич?..

Хор, в самом деле, уникальный: умерли последние два казака, женщины остались одни… Как ни теснил, как не пригнетал их мало что понимавший в кубанской старине заведующий отделом культуры Нышан Керселян, стояли «как скала»… помните эту кавказскую?

На завалах мы стояли как скала!..

Пуля жалила, жужжала как пчела…

Они и её поют: «Из-за леса, леса копья да мечи… Едет сотня казаков-усачей!»

Уехали навсегда от нас усачи, уехали…

Оставили их одних в нетопленом зале… хоть песни родные свои «покрычать», и то!

Никогда у них не было какого-никакого хормейстера, вместо плавного взмаха рук — общий выразительный взгляд на ту, которая из-за простуды не совсем так вытянула, якобы незаметный для слушателей толчок локтем в бок, а то и дерганье подружкиной юбки сзади: ну, куда ты, мол, — в лес, если остальные все — по дрова?

«Крычат» бесстрашненки всё больше мужские песни — походные, боевые, и в них всегда, без принятых когда-то деликатных изъятий — ну, так и не дошло сюда, в глухомань эту, так и не дошло! — не ждал пощады черкес-басурман, и чеченец клонил перед Россией непокорную свою бритую голову…

Среди воинских песен есть у них одна уникальная: «В ружьё!» О Суворове. И поют они её так мощно и так выразительно, что невольно вдруг чувствуешь: да, так, — дух «дышит, где хочет.» В том числе и суворовский дух… и, может быть, как раз он — особенно?

Кроме всех прочих писательских дел мне выпало приложить руку к воспоминаниям знаменитого конструктора Калашникова «От чужого порога до Спасских ворот». Книгу потом хвалили за «дух Суворова», но я-то твёрдо знаю, что не из Ижевска проник он в воспоминания «последнего солдата Красной империи», нет — отсюда он, от вдов «города-героя Бесстрашки», «героя» потому, что, несмотря на все черные тучи над нею и непролазную грязь под ногами почти круглый года — жива станица, жива!

В доме культуры Володя расчехлил свой видавший виды магнитофон, подсоединил два в разных концах поставленных микрофона, и началось действо, в котором неизвестно что было занимательней: удивительные старинные песни и молодо звучавшие голоса женщин, которых походя называем бабушками, а то и старухами, или молчаливый перегляд наш глазами: «Ну, как, Леонтич, нонче поём?» «Молодцы, девчата, ой, молодцы?» «Да тебе-то всегда наши песни нравятся. И жинке твоей, она простая… А этому, что с собой привели?» «Ещё как нравятся, девчата — он дока, у-у!.. А — нравятся, нравятся!» «А его жинке? Неужели у него, и правда, — артистка?!»