Чтение онлайн

— Венчаются? — с улыбкой переспросила Марина, и Володя тоже откликнулся:

— Ничего себе «свадебка»!

И мне вдруг расхотелось дальше рассказывать…

А дело в том, что предыдущим летом Саша Черняк, который был тогда ответственным секретарем «Правды», уговорил меня написать очерк о секретаре Краснодарского крайкома партии Полозкове. Ему он, судя по всему, позвонил, а, может быть, Иван Кузмич сам проявил и понимание и такт, которого на родине своей, на Кубани у высоких руководителей я потом больше не встречал. Ни знаменитого хлебосольства, о котором тогда по стране ходили легенды и фельетоны писались, ни щедрости за казенный счет либо излишней предупредительности — ничего этого не было, а была как бы общая работа. Неделю — по шестнадцать часов, считай, — или сидел в кабинете у него в уголке или следовал за ним повсюду «как хвостик». Записывал, если нельзя было тут же поговорить, вопросы к нему, а вечерком либо днём по дороге куда-либо в машине, он мне то или другое растолковывал.

Потом он дружелюбно спросил: а что, если недельку я сам по Кубани поезжу — в любой район, куда душа пожелает… А после мы снова поговорим.

На дружелюбие и обязательность его отвечал я черной неблагодарностью — чуть ли не ежедневно возвращался к больной теме: возможным последствиям от строительства атомной станции на Кубани, Краснодарской АЭС.

Строительство к тому времени уже шло чуть не во всю, а у меня лежали копии нескольких до отчаяния тревожных писем в правительство: нельзя строить, нельзя — ни в коем случае! Мало того, что станица Мостовская, рядом с которой должна была расположиться атомная станция, лежит на карстовых породах, и в случае аварии вроде Чернобыльской зараженными могут оказаться все реки и все, какие есть на Северном Кавказе, подземные источники, в том числе как знаменитые на весь мир Минводы, так и недавно открытые, с запасами ещё большими. Дело еще и в том, что Мостовская, Мостыэти самые, находятся ну, максимум в сорока километрах от Ахметки, а воздушные потоки, «женившись» там, — со «свадебки» этой самой — со скоростью курьерского поезда тремя коридорами с бешенной скоростью устремляются потом на восток: один через Астрахань, и два — один за другим — посеверней… Неудержимо мчат до Урала, а там, если метеоусловия не воспрепятствуют, переваливают через русский «Каменный пояс» и уже беспрепятственно летят через всю Сибирь к далёкому, но «нашенскому» пока Владивостоку… любопытная картинка, не так ли?

И думай, что хочешь: свои недоглядели с проектом? Или чужие слишком далеко видели?

Когда мы снова с ним встретились, Иван Кузмич сказал не только с явным облегчением, но как бы даже и с торжеством:

— Пришлось в Москву по другим делам, но заодно решилось и это, насчет атомной станции: удалось-таки убедить Михаила Сергеевича. Но чур уговор: ни в коем случае в печати об этом — ни слова. Это ведь не только над нами висит, в других местах — тоже… Узнают, что нам он пошел навстречу — от других не станет отбоя… помолчим?

Единственное, что меня тогда чуть царапнуло — придыхание, с каким Полозков о Горбачеве говорил… но мы потом дадим Ивану Кузмичу возможность ещё разок о бывшем нашем ставропольском соседе, будь не к ночи помянут, высказаться — договорились?

А тогда, в брунькиноймашине, я вознамерился было печальным знанием своим поделиться, но вдруг, и действительно, расхотелось… Вон как заботливо усаживал Володя свою лебедушку на переднее сиденье: чтобы хорошо было видать наши горы. Вон как руку ей подает, когда высаживает, как, обнявшись, идут они к закрайку дороги, чтобы глянуть вниз, на долину… Как, возвратившись после пробежки своей от полноты чувств или после того, как спел ещё песню, тут же ладонь её берет в свои обе.

Медовый месяц у них!

А горьких слов им ещё успеют наговорить, успеют…

Мы уже миновали мост через буйную Лабу, уже побывали в Псебае, поставили свечки в безлюдной после полудня церкви «Николы Морского», как тут её зовут, — по прихоти судьбы якобы, а в самом деле, само собою — по промыслу устроенной в сухопутной этой, предгорной станице моряками… Как раз проезжали мимо того самого городка для строителей атомной станции, который успели-таки перед Мостовской возвести, когда Иван Петрович досадливо крякнул:

— Эх ты, какое дело!.. Ведь вот: большое начальство даже за малый недосмотр вечно ругаем, а сами, сами-то!

Перед этим он только что рассказывал, что учился в одном институте с Рыжковым: на том же факультете, на том же курсе. Однокашники! И так теперь надеялся председатель станичного совета на Председателя Совета министров, но нет, нет: видно, что упустил он дело свое из рук, упустил…

— Что, Иван Петрович, случилось-то?

— А ведь думал ещё, — продолжал он как бы сам с собой разговаривать. — Думал: надо канистру с бензином взять, надо! Хоть и попахнет в машине, да зато гарантия, что не будем тут загорать…

— Бензин кончился?

— Да нет ещё, но вот-вот.

— Тут же рядом заправка, — сказал я тоном знатока здешних мест. — Как раз на этом краю Мостов… Будем мимо… или до неё не дотянем?

— Дотянуть-то, может, и дотянем, но кто ж нас там ждёт — с бензином, эх!

— На то и заправка, чтоб…

— Да тут его и в хорошие времена было не разжиться, — не дал мне Иван Петрович договорить. — Про посевную, Леонтьич, не забыл? Все подъела. А где-то ещё пересевают да пересаживают… эх, право! Думал, пожалею гостей… может, хватит. И хватило в другой бы день, а тут — и то показать охота, и это показать… заманивают! Места-то.

— Волшебные места! — горячо откликнулась Марина. — И правда, — волшебные…

— Вот… а теперь, видите!

Машину между тем стало подёргивать, и Брунька остановил её:

— Давайте выйдем. Девчата постоят, а мы качнём её с бока на бок, там у неё как будто пазухи…

Из «пазух», как ни старались мы, вылилось, видать, совсем немного — скоро пришлось нам «голосовать».

— До заправки дотянуть! — убежденно говорил я притормозившим.

Усмехались почти все, а отъезжали, не дав ни капли, все абсолютно.

— Романтик ты, Леонтьич, — покачивал головой Брунька. — Ох, романтик — какая тебе в начале мая заправка?!

Но что оставалось?..

До заправки на старом «зилке» дотащил нас веселый парень в застиранной гимнастерке. Подмигнул забросившему в кузов трос Бруньке, повел на меня подбородком и пальцем возле виска повертел: мол, везёшь больного?

Мы остались на площадке одни: множество машин стояло поодаль, там и тут возле них кучковались водители. Почему так, я понял, когда на висевшем за стеклом окошка листке из тетрадки в клеточку прочитал написанное размашисто и категорично подстать почерку: «Бензина нет и не будет. Просьба не стучать!»

Но я-то уже успел завестись!

Как чуть ли не строевым подошел, так точно в стекло забарабанил уверенно.

Окошко открылось почти мгновенно, молодая женщина громко и с вызовом спросила:

— В чем дело?!

— Да в чем, в чем! — сказал я чуть ли не громче неё, широким жестом поведя на категорическую надпись в окне. — Всю жизнь о родной Кубани пишешь, а как купить литр бензина, чтобы до дому добраться!..

— А почему пишете всю жизнь? — переспросила она уже с интересом.

— Да потому что я писатель, и больше ничего не умею…

В голосе у неё любопытства ещё прибавилось:

— А фамилия ваша — как?

— Немченко моя фамилия, ну — Немченко…

Тон мой ясно давал понять, что это — только начало нашего диалога, только начало…

Но она вдруг там всплеснула руками:

— Ой, это правда?!

Я чуть не сбился:

— Что — правда?

— Что вы — Немченко?

— Да тут уж могу ручаться!

— А я ж вас несколько лет тут жду!