Чтение онлайн

Ахмад Абу Халил Аббани скрывался, пока не уехал вместе со своей труппой в Каир. Там он снова открыл театр и воспитал целое поколение египетских, сирийских и ливанских актеров. В 1900 году он опять пережил поджог, после чего вернулся в Дамаск, где в 1903 году умер от разрыва сердца.

Сейчас Назри плакал, вспоминая его портрет, висевший в кабинете отца рядом с фотографиями других родственников. Тоскливый взгляд дедушки глубоко проникал ему в душу.

Первые две недели Назри жил у своей жены Ламии, однако, когда это стало известно ее соседям, те настоятельно посоветовали ей освободиться от ставшего опасным супруга. «Не хватало только, чтобы твои дети пострадали из-за его волокитства!» — возмущались они.

Ламия ходила бледная, часто плакала по ночам и вздрагивала при малейшем шорохе. Ее жизнь превратилась в ад.

Наконец, наученные матерью, дочери хором проревели просьбу пожалеть их и переселиться куда-нибудь в другое место. Назри проклял Ламию и своего отца, навязавшего ему этот брак, и съехал к Назиме, потому что знал, что у второй жены, Саиды, полно гостей. Южные родственники имели обыкновение так громко выражать свою любовь к ней, что пребывание в ее доме в такие дни становилось невыносимым.

Его третья жена, Назиме, чей медовый язык позволял когда-то на некоторое время забыть о ее непривлекательности, не упустила возможности свести счеты с мужем. Она завела старую песню о своей пропащей жизни, так и не полученном архитектурном образовании и не построенных домах. Через семь дней он не выдержал и ударил ее. Назиме завопила так громко, что сбежались соседи, решив, что на нее напали грабители. Она успокоила женщин, не открыв им истинной причины своей истерики, однако повелела Назри немедленно покинуть дом. Аббани хотел извиниться перед женой и поблагодарить ее за храбрость, потому что он слышал все, что она говорила соседкам, но Назиме не оставила ему выбора.

— Ты уберешься отсюда в течение трех часов, или я больше не желаю тебя знать, — твердо сказала она и вот уже в который раз повторила, что в семье ее родителей ни один мужчина ни разу не поднял руку на женщину.

Тогда Назри позвонил Саиде, и та очень обрадовалась, потому что скучала одна с тех пор, как уехали родственники. Она накрыла роскошный стол и подарила мужу долгую ночь любви.

Она давно подозревала, призналась Саида, что Назиме не женщина. Потому что только мужчины могут забивать себе голову проектами каких-то домов. А Ламия всегда была истеричкой. Он может оставаться у нее целую вечность, разрешила Саида. Она не желает ничего другого, как только каждую ночь наслаждаться его телом. Саида ничего не боялась. Назри восхищался ее мужеством и день ото дня находил ее все красивей.

Дом Саиды находился в современном квартале Салихия, поэтому, когда она засыпала, Назри отправлялся бродить по ночным клубам.

Первую неделю все шло хорошо. Однако Саида вовсе не была храброй, как поначалу казалось Назри. Просто она не осознавала грозящей мужу опасности, а потому хвалилась перед каждым встречным и поперечным тем, что он у нее застрял. И вскоре в ее дом устремились многочисленные друзья, родственники и прочие желающие взглянуть на Назри. Он чувствовал себя обезьяной в клетке, и вскоре это стало его раздражать.

Наконец Назри позвонил Тауфик, узнавший о его местонахождении из случайно подслушанного в кафе разговора.

— Немедленно покинь ее, — велел он. — И не ходи больше к женам, потому что Фарси держит на прицеле все четыре дома. Бери такси и поезжай ко мне. Я тоже скоро буду, и мы все обсудим.

Проворство, с которым действовал Назри, спасло ему жизнь. Всего лишь через час после его спешного отъезда в дом ворвался Хамид Фарси. Оттолкнув в сторону перепуганную Саиду, он ринулся обыскивать комнаты, держа наготове нож.

— Сегодня он ускользнул от меня, — шептал он потом, дрожа всем телом. — Но в следующий раз я найду и убью его.

Фарси вылетел из квартиры, хлопнув дверью.

Жена Тауфика приготовила роскошный ужин и оставила мужчин одних. За чаем управляющий как ни в чем не бывало докладывал хозяину о делах компании. Только удачные сделки! Назри глотал свои язвительные замечания, запивая их крепким чаем.

— Все это не имеет смысла, если он поймает меня, — только и сказал он.

Тауфик был уверен, что Аббани следует немедленно покинуть город, однако тот и слышать не желал ни о чем подобном. Тогда управляющий стал подыскивать безопасное место в Дамаске и его окрестностях и вспомнил о дяде Назри Бадрульдине. Тот был владельцем похожего на замок особняка в деревне Думмар, в пригороде.

Выбирать не приходилось. Когда однажды, устав от одиночества, Назри средь бела дня зашел в кафе «Гавана», он чуть было не попал в руки своего преследователя. Попивая кофе, Аббани наблюдал за публикой, как вдруг увидел на другой стороне улицы Хамида Фарси, который, как ему показалось, внимательно смотрел в сторону кафе. Если бы не трамвай, так вовремя загородивший обзор, Назри непременно оказался бы в поле его зрения. Воспользовавшись моментом, Аббани бежал через черный ход, запрыгнул в такси и умчался в Думмар. Теперь каллиграф представлялся ему огромной каракатицей, простиравшей свои щупальца всюду, куда бы он ни направился.

Дядя Бадрульдин был богатым землевладельцем старого поколения и считал всех горожан пропащими людьми. Еще в детстве Назри замечал его ограниченность. Навещая в Дамаске его родителей, дядя обязательно привозил своих яблок и любил порассуждать о последних временах, «когда люди забыли мать-землю». А если он заговаривал об испорченности молодежи, развратных женах, выхлопных газах или войнах, что то и дело вспыхивают в разных частях планеты, становилось совсем скучно. Больше десяти минут Назри не выдерживал. Дядя ни разу не рассказал ни одной интересной истории, он только проповедовал против упадка нравов.

Теперь же, дожив до семидесяти лет, дядя Бадрульдин, ко всему прочему, стал бояться Страшного суда, которого ожидал со дня на день. Что бы ни случилось в мире — непогода, война или эпидемия, — служило ему лишним доказательством того, что конец света близок.

Все это никак не облегчало участи Назри, вынужденного постоянно находиться в его обществе. Во рту у старика не осталось ни одного зуба, поэтому, увлеченный разговором, он брызгал на собеседника слюной.

— Конец близок, и Земля упадет на Солнце и сгорит, как лист бумаги, — говорил дядя.

После таких апокалиптических пророчеств Назри с трудом удавалось заснуть. Одна кошмарная картина сменяла другую, пока он не просыпался среди ночи в холодном поту.

Вскоре Назри совсем потерял счет времени.

Другим испытанием стало для него крестьянское хлебосольство.

— Что ты ковыряешься, как капризный школьник? — кричал дядя. — Накладывай! Наши гости не ложатся спать голодными. Ешь смелей, мы не городские.

При этом Назри твердо знал, что дядя считает каждый проглоченный им кусок.