Чтение онлайн

Вечером за чаем он сказал начальнику тюрьмы аль-Азму, обращаясь скорее к самому себе:

— Жизнь — вечная борьба против распада и гибели. И в конечном итоге мы обречены на поражение.

Его падение началось с исчезновения Нуры. Почему она не сбежала с Назри, осталось для него загадкой. Она как будто тоже хотела его смерти, искупления какой-то его вины. Вероятно, Аббани скрыл от нее, что женат, и это разозлило ее после того, как она переспала с ним.

А может, она хотела преподать ему урок? Или просто недооценивала своего мужа? Уж не думала ли она, что он, Хамид Фарси, простит Назри свое унижение, отвесив ему пару пощечин? Или надеялась, что Назри убьет его? Хамид никогда не понимал женщин. Его дедушка как-то сказал, глядя в ночное небо, что ему легче пересчитать все звезды над Дамаском, чем проникнуть в женскую душу.

Цитадель занимала большую площадь в северной части Старого города. Со времен Саладина ее неоднократно разрушали и возводили вновь. В эпоху Османского владычества ее гарнизон не подчинялся губернатору Дамаска, но получал приказы непосредственно из Стамбула. Турки понимали, что такой беспокойный город, как Дамаск, было бы легче держать в повиновении без всякой цитадели. И действительно, при каждом восстании, когда горожанам удавалось выманить из крепости верных султану солдат, они одерживали победу.

Французы ввели в нее свой гарнизон и сделали местом заключения сирийских повстанцев. Тюрьмой она оставалась и в эпоху независимости и носила официальное название Тюремной цитадели, однако в обиходе именовалась просто Цитаделью.

Это сокращение оказалось провидческим, потому что через пятьдесят лет после изгнания французов, в 1996 году, Дамасская крепость после ремонта снова получила официальное название Цитадели, а тюрьму перенесли в другое место.

Дамасская цитадель — одна из немногочисленных крепостей на Востоке, построенная не на возвышенности, а на том же уровне, что и город. В пятидесятые годы ее еще окружало заграждение из колючей проволоки и скрюченных стальных стержней, служившее дополнительной стеной и защитой от посторонних взглядов.

Камера Хамида находилась на третьем этаже северного крыла. В этом было большое преимущество, так как именно эта сторона оставалась летом недосягаемой для лучей палящего солнца. Через зарешеченный проем в стене открывался вид на внутренний двор крепости, а также на крыши домов Старого города, среди которых был и его собственный, затерявшийся в лабиринте переулков особняк. Маленькое зарешеченное окошечко с противоположной стороны смотрело в сторону квартала Сук-Саруйя, туда, где когда-то располагалось его ателье.

Фарси был одним из трех привилегированных заключенных среди почти восьмисот узников. По соседству с ним сидел сын одного богатого торговца, осужденный за убийство семерых человек. Этот тихий мужчина с бледным, внушающим сочувствие лицом перерезал семью своей жены. В третьей, несколько более просторной камере отбывал пожизненный срок сын какого-то эмира, предательски лишивший жизни своего кузена. Они не поладили, занимаясь контрабандой оружия. Не будь жертва зятем президента, он бы и дня не оставался в тюрьме, утверждал убийца. Это был неприятный тип, хвастливый, шумный и плоский. Фарси избегал встречаться с ним.

Хамид жил в просторной камере. Если бы не решетки, она скорее походила бы на небольшую уютную мансарду. Ему разрешили иметь при себе необходимые для каллиграфии инструменты, потому что директор аль-Азм, дальний родственник премьер-министра, считал себя поклонником этого искусства. Уже в первый день за чаем он сообщил Фарси, что сожалеет о том, что ему придется находиться здесь из-за женщины. У него самого четыре законные и пять неофициальных жен, и ни одна из них не заслуживает чести стать предметом его ссоры с мужчиной.

Директор посетовал, что не может дать Фарси свободу. Но пока он занимает пост начальника тюрьмы, каллиграф будет пользоваться исключительными привилегиями, ведь его искусство — основа арабской культуры.

— Что я, со своим юридическим факультетом Сорбонны, рядом с тобой? — спрашивал аль-Азм с напускным смирением.

Хамид не был расположен произносить пространные речи, в то время как его собеседник болтал без умолку, будто пьяный. Однако вскоре Хамид убедился в том, что он не шутит. И охранники, и старые заключенные — наиболее уважаемые обитатели тюрьмы — относились к каллиграфу с почтением. Его не только не заставляли ничего делать, но он был избавлен даже от необходимости о чем-либо просить. Два раза в день один из служителей стучался к Хамиду в дверь и интересовался смиренно, хотя и не без юмора, не желает ли он чего-нибудь, кроме свободы. Горшки с любимыми цветами, жасмином и розами, были доставлены к нему в камеру незамедлительно. Теперь они украшали проход под открытым небом, отделявший его камеру от выходящего во внутренний двор балкона. Кроме того, Фарси получал чернила и бумагу самого высокого качества.

Уже в первую неделю заключения Хамиду поступил заказ: изречение из Корана шрифтом «куфти», который ему не особенно нравился.

Впоследствии он выполнил немало каллиграфий, которыми господин начальник одаривал своих высокопоставленных друзей как в Сирии, так и за границей.

— Это срочно, — каждый раз добавлял надзиратель.

Ему дозволялось спускаться на нижние этажи тюрьмы. Во время своей первой и единственной прогулки в сопровождении охранника Фарси убедился, в каком «люксе» живет он и его соседи — привилегированные отпрыски знатных кланов. Большинство заключенных ютились в темных, промозглых конурах, из которых несло гнилью.

Кто были эти люди? Среди них попадались профессора и поэты, адвокаты и врачи, которые часами могли говорить не только об арабской, но и греческой, французской или английской поэзии или философии и тем не менее готовы были без жалости удавить человека за сигарету, миску супа или так, без всякой причины. За воротами тюрьмы человек сбрасывал с себя культуру и цивилизованность, словно легкий дождевой плащ.

Никогда больше Хамид Фарси не ступал на эти этажи.

Кроме необходимых для работы принадлежностей, сертификата, подтверждающего его квалификацию мастера, драгоценной рукописи тринадцатого века, множества теоретических пособий и тетрадей с тайными шрифтами, а также каллиграфии восемнадцатого века, подаренной ему одним коллегой, Фарси хранил у себя старую фотографию, которая висела в рамке над его столом возле окна. Она выцвела от времени и сырости, так что и без того неяркие цвета перешли в бледную сепию.

Это был его детский снимок, сделанный в доме бабушки и дедушки после семейного праздника. В то время сестра Сихам и младший брат Фихми еще не появились на свет.

Никогда прежде Хамид не видел это изображение таким, как сейчас.

На первом плане, гордый как король, восседал дедушка, с ним, любимым внуком, на коленях. Оба торжествующе смотрели в камеру. Бабушка Фарида с цветами сидела на скамейке слева, несколько поодаль, словно не имела никакого отношения к своему мужу. Позади нее, в центре, стоял дядя Аббас, слева от него дядя Башир, а еще левее отец. Вместо того чтобы унаследовать предприятие деда, как полагается старшему сыну, он посвятил себя каллиграфии, но до конца жизни оставался посредственным ремесленником. Отец выглядел усталым. На некотором расстоянии от него одиноко стояла мать. Она смотрела куда-то вдаль.

Тетя Майда выбрала место за дедушкой, рядом со своим супругом дядей Субхи, одетым в военную форму. Тогда он еще имел чин офицера французских ВВС. Позже его, известного и хорошо оплачиваемого летчика, пригласили служить в молодой армии Саудовской Аравии, с перспективой получения гражданства. Он эмигрировал, но тетя Майда нашла жизнь в новой стране скучной, а климат слишком жарким. Каждое лето она с детьми возвращалась в Дамаск. В конце концов их стало девять, а каникулы в Сирии год от года затягивались все дольше. Поговаривали, что муж тети Майды взял в жены саудовскую принцессу. Это тем более походило на правду, что дядя Субхи занимал высокий пост в тамошнем министерстве обороны и был близок к королевской семье.