Чтение онлайн

Иногда по ночам меня будил голос Клары:

— Проснись, тишина.

Иногда, когда я просыпалась ночью и не слышала ничего — а это случалось редко, — я говорила Кларе:

— Проснись, тишина.

Это был наш уговор: будить друг друга, если наступал момент тишины. И потом мы так и лежали в темноте и молчали в тишине, а услышав первый шум или первый крик, снова закрывали глаза и пытались уснуть.

Клара и я были одними из тех, кому в группах, в сопровождении санитаров, разрешалось покидать территорию больницы и гулять по городу, но ни она, ни я никогда не изъявляли подобного желания, мы оставались с теми, кому было запрещено выходить за пределы психиатрической клиники. Были пациенты, которые умоляли доктора Гете отпустить их хотя бы на несколько минут. Они молитвенно складывали руки и падали перед ним на колени, но он не позволял, не важно, что некоторые из молящих были миролюбивыми, они не причинили бы никакого зла за пределами больницы и не сбежали бы. Доктор Гете объяснял им, что прогулка по городу плохо сказалась бы на их психическом состоянии. И они ждали у ворот Гнезда возвращения тех, кому дозволялось бывать в городе, они ждали их с таким взглядом, с каким ждут вестей из дальних земель, а потом просили рассказать о городе, о людях, обо всем, что находилось за пределами того места, где они спали.

Густав приходил к Кларе каждую первую среду месяца. В одну из таких сред он сказал:

— Мама умерла.

Клара молчала.

— Хочешь вернуться домой?

Клара продолжала молчать.

— Домой… — сказал Густав.

— Нет, — ответила Клара.

Когда в Гнезде бурлили адские крики, когда они питались друг другом, распаляли друг друга и углубляли, мне казалось, что мы попали в какой-то незнакомый, мрачный мир, но все-таки стены нашей палаты защищали нас; время от времени, когда в Гнезде бурлили адские крики, когда они питались друг другом, распаляли друг друга и углубляли, Клара говорила:

— Наша палата словно матка.

Каждую первую субботу месяца доктор Гете читал нам лекции в Большом зале Гнезда. Он объяснял нам природу безумия, уверенный, что таким образом может вызвать перемены в состоянии некоторых из нас, а мы смеялись над ним, кидались скомканными листами бумаги, галдели, мешая ему говорить. А он продолжал объяснять природу безумия.

— А что такое нормальность? — спросила Клара на одной из лекций.

— Нормальность?.. — Доктор Гете на мгновение растерялся. — Нормальность — функционирование согласно законам мира, в котором мы живем.

— Но также можно было бы утверждать, если следовать вашей логике касательно безумия, нормальность есть не что иное, как подчинение общепринятым нормам.

— А что такое безумие? — спросила перед сном Клара.

Если бы я задала этот вопрос брату, он бы ответил мне, что безумие — это когда человеческое Я бессознательно создает новый, совокупный внутренний и внешний мир; этот новый мир устроен согласно желаниям бессознательного, а причиной подобного разрыва с внешним миром является серьезный и мучительный конфликт с реальностью и желаниями.

Клара молчала. На следующий день она предложила доктору Гете обсуждать совместно наши болезни, вместо того чтобы каждую первую субботу месяца слушать про них лекции. Потом мы несколько раз собирались в Большом зале, доктор Гете спрашивал, чем для нас является безумие, а мы отвечали.

Мы говорили:

— Быть сумасшедшим — это словно находиться в опасности и пытаться позвать на помощь, но ни единый звук не может вырваться из твоего рта — горло, язык и губы делают усилия, но все напрасно. Рядом с тем, кто в опасности, есть люди, но они стоят к нему спиной и не замечают происходящего, потому что их взгляд и взгляд сумасшедшего направлены в разные стороны, на разные пейзажи, в разные небеса. Да, мы смотрим в разные небеса.

— Сумасшествие — это весло, которое ударяется о стену вместо воды, и ударяется, ударяется, ударяется, ударяется…

— Сумасшествие — это точка, которая бежит, но не двигается.

— Сумасшествие — это дверь без ручки.

— Сумасшествие — это когда ты видишь нечто зеленое, а все тебя уверяют, что оно красное.

— Сумасшествие — это когда все ожидают, что ты будешь говорить, и требуют, чтобы ты говорил, и говорил, и говорил, и говорил, но никто тебя не слушает. И губы твои тоже не слушаются — они закрыты, пока ты говоришь, говоришь, говоришь, и все уверяют тебя, что ты сумасшедший, потому что требуют, чтобы ты говорил, а ты молчишь, молчишь, молчишь, а они не слушают, как ты говоришь, говоришь, говоришь.

— Не полностью ожившая кукла.

— Сон капает в зрачок. Зрачок капает в сон.

А доктор Гете повторял:

— То, что вы говорите, просто глупости.

А Клара однажды сказала ему:

— Мы, сумасшедшие, говорим много глупостей, много ничем не связанных между собой абсурдностей, но среди них есть вещи, которые важны для нас, и мы смотрим, замечают ли другие разницу.

Мало кто из нас посещал встречи в Большом зале. Собирались только те, кто чувствовал вызванную безумием потребность дискутировать на философские темы. На этих встречах мы выглядели как люди, жадные до разговоров, и в то же время так, будто нас принудили к этим разговорам, будто некая тягостная сила внутри нас не давала нам покоя, а мы хотели извлечь ее вместе со словами. Мы часто спорили о том, почему нормальность и сумасшествие представляют два разных мира.

— Недопонимание — вот что разделяет нормальность и безумие. Безумие не понимает нормальность, а нормальность не понимает безумие, — однажды сказал доктор Гете.

— Нет, — откликнулась Клара. — Безумие не понимает себя, а нормальность — себя. А то, что разделяет нормальность и безумие, — это страх; нормальность боится безумия, а безумие боится нормальности. Если безумие примет реальность нормальности, оно увидит ту не-реальность, которую создало, и она исчезнет, а с ней — исчезнет и само безумие. Если нормальность внимательно приглядится к безумию, она найдет там невыносимую правду не только о безумии, но и о себе, и весь ее фундамент рухнет, броня исчезнет, и всплывут все ненормальности, которые содержит в себе так называемая нормальность, и место изломленной нормальности займет безумие. Для нормальности и безумия столкновение друг с другом означает смерть и превращение в собственную противоположность и отрицание.

Эту девушку все называли Доброй Душой, потому что она спрашивала всякого: «Тебе что-нибудь нужно?» Когда мы ходили в парк, она собирала цветы, рвала траву или отламывала ветки деревьев, а потом отчаянным взглядом искала людей, подходила к ним и подавала цветы, траву, ветки.

Когда моя сестра Роза пришла навестить меня после смерти своего мужа, мы долго сидели на кровати. В руках она держала фотографию, на который были изображены ее дети — Герман и Цецилия.

— Сейчас я живу только ради них, — повторяла она каждый раз, когда взгляд ее падал на снимок.

Эрика была привязана к своей семье. Куда бы она ни шла, всегда брала с собой своих близких. Иногда Эрика просила медицинских сестер позволить ей прийти в нашу с Кларой палату. Она садилась на одну из кроватей и доставала из кармана лоскут, раскладывала его на коленях и показывала, что там: несколько мелких веточек. Эрика гладила их пальцами, словно ласкала.

— Это моя семья. Это моя мама, это — папа, это — мой муж, а это — наши дети, — говорила она, отделяя одну веточку от другой. — Мы все — счастливая семья.