Чтение онлайн

Она еще некоторое время перекладывала одну за другой веточки на лоскуте, а потом заворачивала и возвращала свою семью в карман.

Эрика всегда носила этот лоскут с собой и часто во время приемов пищи, прогулок в парке или работы в швейной мастерской доставала его из кармана и перекладывала веточки. Однажды ее лоскут пропал; то ли сама его потеряла, то ли украли. Она очень тосковала по веточкам, и доктора завернули ей несколько в другой лоскут и дали ей. Она развернула лоскут, прошлась пальцами по веточкам и сказала:

— Это не моя семья.

Иногда во время дневных прогулок по парку Криста подходила к доктору Гете и говорила:

— Я хочу домой.

— Где дом? — Этим вопросом доктор Гете хотел ее смутить.

— Дом дома.

— Здесь твой дом, — объяснил ей доктор Гете.

— Нет, — сказала Криста. — Дом там, где моя дочка.

Доктор Гете молчал.

— Хочу быть там, где моя дочка.

— Хорошо. Мы вас отпустим. Вот только погуляем в парке и отпустим.

И это успокаивало Кристу. Она молчала день или два, а затем снова просилась домой. Иногда Кристу навещали родители. В такие моменты она словно исчезала. Когда они были рядом, не могла ни говорить, ни смотреть. Ее глаза замирали на одной точке, словно что-то невидимое там поглощало ее взгляд, поглощало ее саму. Родители пытались привлечь ее внимание, но она продолжала оставаться в той точке, куда был направлен ее взгляд и где терялось ее Я. Несколько раз родители Кристы приводили в Гнездо и ее дочь. Девочка приносила с собой школьные тетрадки или рисунки. Она раскладывала их перед матерью и рассказывала, что изображено на рисунке, читала ей записи из тетрадей, а Криста, поглощенная тем, что видела, а никто другой видеть не мог, продолжала сидеть неподвижно. Потом дочка замолкала, собирала рисунки, закрывала тетрадки. Смотрела то на бабушку, то на дедушку, то на маму. Все молчали. Дочка время от времени поглядывала туда, куда был направлен взгляд матери, зная, что там есть нечто, что видит только ее мама, нечто, чего они видеть не могли, но представляли, ощущали это нечто, на которое та смотрела и которое ее поглощало. Потом бабушка и дедушка вставали и говорили: «Пойдем…» Родители на прощание касались рук Кристы, дочка бросалась ей на шею, обнимала ее, но мать так и оставалась неподвижной, а потом они уходили. После этих встреч Криста еще долго сидела, словно окоченев. Потом неожиданно возвращалась в этот мир, всегда одинаково: начинала рычать, хлопать в ладоши, биться о стену. Санитары знали, что происходило после посещения родителей, поэтому еще перед тем, как она приходила в себя, ее связывали, и, связанная, она кричала:

— Я хочу домой! Хочу быть рядом с моей дочкой! Вы меня слышите?! Хочу домой! Пустите меня домой!

В коридорах эхом отдавались ее причитания.

— Почему вы не пускаете ее домой? — однажды спросила Клара доктора Гете.

— Криста чувствует себя плохо, как только здесь появляется ее дочь. Малышка должна исчезнуть для нее. Исчезнуть навсегда.

Дочка Кристы перестала приходить. Возможно, доктор Гете попросил об этом ее бабушку и дедушку. Да и сами родители Кристы стали появляться все реже и реже.

Иногда Криста останавливала Клару в парке.

— Я расскажу тебе одну тайну, — шептала она ей. — Расскажу тебе одну тайну, только ты никому не говори.

— Я никому не скажу, — обещала Клара.

— Меня отпустят из клиники. Меня отпустят домой. Навсегда.

— Тебя отпустят, — подтверждала Клара с такой же доверительной интонацией в голосе.

— Они правда меня отпустят. — Криста повторяла это, словно утешала себя — как дети повторяют ложь не для того, чтобы в нее поверить, а чтобы не думать о правде.

Одна девочка, чьего имени я не знала, расправляла плечи, махала руками, словно крыльями, и смотрела куда-то на крышу больницы.

— Там мой дом. Там мое гнездо, — повторяла она.

Мы проходили мимо, не замечая ее, так как ее жесты и слова стали для нас привычными — каждый день она пыталась подняться к своему дому, своему гнезду.

Многие из пациентов, которые были привезены в Гнездо насильно, просили отпустить их; одни, складывая руки или падая на колени, тихо молили докторов, другие кричали, требуя, третьи угрожали. «Я вас всех отправлю в ад!» — выкрикивали больные, считавшие себя богами, ненадолго павшими на землю; те, кто мнил себя великими полководцами, плененными врагами, утверждали, что, если их освободят по доброй воле, как только они снова придут к власти, вернутся в свое сознание; а были и такие, чьи угрозы были просты — они обещали свернуть докторам шею или заколоть их ножом.

Некоторые лгали себе и другим: «Мы здесь проездом, знаете, остановились в отеле всего на один день, а уже завтра…» — и делали неопределенный жест рукой.

Особенно настойчиво больные просились домой во время рабочих часов, когда доктора занимались вместе с нами — ткали, вязали или вырезали предметы из дерева. Тогда в комнате раздавался хор голосов пациентов, умолявших отпустить их из клиники: от стен эхом отражались безумные мелодии человеческих голосов, пропитанные мольбами, жалобами, заверениями; в этой симфонии смешивались сотни голосов, переплетались самые разные ритмы, тональности, темпы, а меж словами проступали неясное бормотание и вопли, клацанье зубов, чмоканье губ, секвенция голоса, пародия на звуки, которые можно услышать только в кошмарном сне, а за словами ощущались судьбы тех, кто говорил, охал, жужжал, клацал, бормотал и кричал.

— Почему вы не пускаете домой тех, кто хочет уйти? — спросила Клара доктора Гете однажды днем в помещении для вязания.

— Потому что их место не там, а здесь, — ответил доктор Гете.

— Откуда вы знаете, что их место не там, а здесь?

— По закону безумец должен быть защищен от своего безумия, а нормальные должны быть защищены от безумцев.

— До тех пор пока они не нарушат закон и сами не захотят здесь находиться, они имеют право быть свободными, — возразила Клара. — Или само безумие противозаконно?

— В самом безумии заключена возможность совершения преступления.

— В каждом человеческом существе заключена возможность совершения преступления. Почему бы тогда весь человеческий род не рассадить по тюрьмам и сумасшедшим домам?

— Иногда я думаю, что вы одна из немногих никогда не проситесь на волю из-за наслаждения, которое испытываете, делая замечания и выискивая ошибки. Ошибки совершаются всегда. Они должны быть, потому что ни одна система не совершенна. Но эта система заботы о пациентах, страдающих душевными заболеваниями, наилучший выход.

— Нет. Свобода — первейшее условие любой заботы о ком-либо. А большинство из нас чувствуют себя здесь узниками.

— Вы должны понять, что сумасшедшие в любом случае чувствуют себя узниками, возможно, первый шаг к безумию — это ощущение, что мир — тюрьма. Мир с его законами — я имею в виду не только общественные законы, но и законы природы — воспринимается как тюрьма; отсюда, возможно, и проистекает причина создания новых миров со своими законами, но чувство порабощенности остается навечно.

Клубок шерсти скатился с колен доктора Гете и упал на пол. Он привстал, поднял клубок, снова сел и, продолжая вязать, сказал:

— А вам и вашей подруге… — он указал на меня, — вам легче, вы разыгрываете полубезумие-полунормальность. Для вас то, что вы называете тюрьмой, является освобождением от тюрьмы, в которой вы жили за пределами больницы. Я понял это сразу. Вы здесь как на курорте. Это прекрасно, действительно прекрасно: братья оплачивают ваше пребывание здесь, вы наслаждаетесь свободой в этой тюрьме, как вы называете нашу больницу, в отличие от зависимости и принуждения, которые чувствовали снаружи, зависимость и принуждение, которые намного слабее, чем у настоящих больных; ваши зависимость и принуждение сводятся к простому семейному конфликту и не являются результатом серьезной вражды с внутренним Я. Да, вы действительно здесь как на курорте. И я это уважаю, уважаю ваш выбор, только прошу вас, уважайте и вы мою работу и не вмешивайтесь в нее, — закончил доктор Гете, продолжая вязать длинный черный шарф.

Один из методов, практикуемых доктором Гете, походил на топтание безумия. Он собирал около двадцати пациентов в каком-нибудь большом помещении больницы и с одним из пациентов начинал игру, в которой безумие трактовалось как глупость. Иногда эти игры выглядели как легкая насмешка. Например, кто-нибудь считал себя Казановой, а доктор Гете расспрашивал его о его любовных приключениях, или кто-нибудь утверждал, что он — Наполеон, а доктор интересовался его военными походами. Но иногда эти игры становились настоящим издевательством. Например, когда доктор Гете принимался отрицать утверждения пациентов, со страстной искренностью рассказывающих о близких, которых они потеряли, или, например, когда Ганс, который всякий раз, услышав слово «зачем», принимался биться головой о стену, упорно спрашивал его: «Зачем ты бьешься головой о стену?» Когда игра превращалась в издевательство, Клара спрашивала доктора Гете: