Чтение онлайн

В течение одной жизни человеческое Я отшлифовывается опытом так же, как море шлифует камень в течение столетий. Я — это то, что каждое человеческое существо отделяет от всего остального мира, но Я — это и то, что связывает человеческое существо с миром; Я — центр гравитации собственной вселенной, это ощущение себя и мира. И так как Я наполнено этим чувством, оно несет в себе и жизненную наполненность. Но есть люди, чувствующие себя пустыми, а это не та пустота, которая может быть чем-то заполнена; они чувствуют себя пустыми, словно внутри их образовалась пустошь, пустошь, которую никто не может заселить. Она терзает их, болит, они отчаянно желают заполнить эту пустоту, но в то же время боятся реальности, которая может заполнить ее, потому реальность они воспринимают как страшную угрозу, как нечто, способное уничтожить их пустое Я. Эти люди идут по жизни, неся в груди ужасную ледяную пустошь, идут, истощенные этой пустотой, но в тот миг, когда они чувствуют, что место пустоты могут занять теплота и наполненность, бегут от того, что принесет им перемены. А когда не могут убежать, думают, что другие, те, кто может отогреть их и заполнить ледяную внутреннюю пустоту, всего лишь вещи и что любое человеческое существо всего лишь точный механизм, не более живой, чем часы, и, будучи безжизненным, не может вытеснить ужасающую мертвенность их пустоты. А когда не могут ни убежать, ни убедить себя в том, что остальные — точные механизмы, чувствуют, как другие калечат их Я, кромсают его сердце, это чувство наполняет их страхом и ненавистью.

Человеческое существо всегда проводит четкую границу между собой и миром — оно может сочувствовать, может быть бесчувственным, но моя боль — это всегда моя боль, моя радость — это моя радость, даже если я делю ее с другими; а боль и радость другого никогда не будут полностью моими. Для человеческого существа Я — это всегда Я, Я не может быть Ты, а Ты не может быть Я; и ветер всегда будет чем-то другим, хоть он и обвевает вас, хоть иногда он своей силой, кажется, пронизывает до костей, ветер останется ветром, а Я буду Я. Но есть люди, чьи чувство и мысль бегут от них и проникают в кого-то другого или во что-то другое; или, возможно, когда-то давно они поняли, что боль слабеет, если часть их Я, та часть, которая чувствует, покидает их, чтобы осесть где-то в другом месте. Одна девочка, пытаясь заснуть, слушает вой ветра, и ей кажется, что он, а не нечто глубоко внутри ее стонет, и думает: «Как печально, как мучительно стонет ветер», — она слушает ветер и остается глуха к собственным стонам, не задумывается о них, потому что когда-то, вслушавшись в собственное стенание, она почувствовала ужасную боль, будто что-то вырвали из нее, и поэтому сейчас она слушает ветер, слушает, как ветер стонет от боли.

Иногда безумие — это бегство от боли в забытье, а иногда — бегство от боли в еще более страшную боль.

Есть люди, которые не могут вынести болезненной реальности и прячутся в абсолютно вымышленном мире, теряются в своем сне, где лезвие клинка боли не просто притуплено, а сам клинок полностью расплавлен; теряются во сне, который обещает исполнение всех желаний, а желания растекаются или, наоборот, сходятся в одной точке, пребывая в блаженном покое. Были такие люди в Гнезде: лежали на кроватях с улыбкой, трепещущей на губах. Они выглядели оторванными от мира, словно им только что позволили пройти через врата рая или вернули их в утробу матери.

Затягивая узел на шее, Жерар де Нерваль вспоминал свои стихи:

В безумии не существует разницы между тем, что во мне, и тем, что вне меня; в безумии целые миры существуют во мне, в то же время самые важные части моего Я оторваны от меня, они где-то там, не-мои или мои, но другие имеют власть над ними.

В Гнезде были палаты, из которых больные никогда не выходили, — это были палаты, где десятки тел лежали неподвижно или яростно рвались из ремней и цепей, удерживающих их. Именно этих больных называли «опасными». Доктор Гете иногда позволял нам заходить в палаты, где пациенты лежали неподвижно или же брыкались, — мы всматривались в эти задумчивые лица, обезумевшие лица, лица, выражающие ужас и испуг; они смотрели на нас изнуренными глазами, пустыми глазами, глазами, полными страха, восхищения, безумной радости, беспричинной ненависти и беспричинной любви, глазами, полными отвращения и сладости; они сжимали губы в молчании, выпячивали их в изумлении, процеживали сквозь них едва слышимое слово, благословляли или проклинали, кричали от боли или радости.

В безумии связь между Я и реальностью обрывается, и Я создает собственную не-реальность под влиянием своего бессознательного. Те, кто утратил связь с реальностью, не продумывают свою судьбу, они просто живут, они — и есть судьба. Быть безумным означает быть своей собственной судьбой, не осознавая себя как Я.

Место, куда помещали пациентов Гнезда, которые должны были вскоре умереть, мы называли «комната для смерти». Однажды Клара отвела меня в эту длинную комнату, пропитанную запахом смерти. Запах живой разлагающейся плоти, запах фекалий, запах пота и среди всего этого смрада — тела, извивающиеся в ожидании смерти, и тела, которые ждут ее в оцепенении. Несколько человек, лежа на матрасах на полу, мучительно задыхались. Было холодно, но мне казалось, что в этой темной комнате что-то испаряется. Глядя на людей, к которым приближалась смерть, я подумала, что в смерти все люди разные и все похожи: все испускают дух, выдыхая, но каждый выдыхает по-своему.

Клара сказала мне:

— Никогда не забуду первую смерть, которую здесь увидела. В столовой во время обеда голова Регины опустилась рядом с тарелкой с супом, будто она просто заснула.

Когда кто-нибудь в Гнезде умирал, весть распространялась из одного конца больницы до другого, и каждый передавал ее своим особым способом — мямля или четко произнося, тихо шепча или крича во весь голос, торопливо бормоча, будто пытаясь обогнать мысль, или медленно выговаривая, будто желая выпустить все мысли на свободу.

Есть люди, которые больше не могут ориентироваться во времени. В их внутреннем мире некоторые мгновения, некоторые картины, некоторые события покинули свои гнезда и поменялись местами в прошлом; перемешались даже прошлое, настоящее и будущее; перемешалось даже то, что было, и то, чего не было. Некоторые из этих людей пытаются упорядочить время, определить, когда что было, а что было до, а что было после, и что было когда-то давно, и что уже было, а что может быть сначала, и что действительно было, а чего не было. Прилагая столько усилий, они чувствуют, что все их попытки напрасны, что они не могут найти свое место во времени.

Есть люди, которые больше не могут ориентироваться в пространстве. Некоторые из них не знают, что близко, а что — далеко; другие не различают вперед и назад, право и лево, верх и низ; третьим кажется, что все вокруг них расширяется и давит на них; есть и такие, для кого все, находящееся в пространстве, исчезает, поэтому дотрагиваются до всего, что попадет им под руку: до стен, предметов, земли — а им все равно кажется, что ничего из этого не существует.

Часто, в часы, отведенные для отдыха в парке, в Гнездо приходила мать Генриха. Генрих был неподвижен, так как его разум не мог приказать телу двигаться. Целые дни он проводил в кровати, и только когда наступало время отдыха в парке, санитары приподнимали его, подталкивали, и он двигался, словно робот, делая резкие шаги, пока его кто-нибудь не толкал. Его вели по коридорам больницы, затем подводили к скамье, придавливали плечи, и он садился.

Все его движения были какими-то механическими. Он смотрел в одну точку, даже когда приходила его мать. Она садилась рядом, клала свою ладонь поверх руки Генриха и говорила ему что-то с такой теплотой и спокойствием, что можно было подумать, будто она не знает о состоянии сына. В эти мгновения, проведенные с сыном, глаза женщины светились изумительной пылкостью, она отражалась и в шевелении старческих губ, которые произносили слова, и в движении той руки, которая не покоилась на руке сына, а нежно и весело взметалась в воздух, следуя интонации речи. Она смотрела на своего сына и, казалось, видела лицо такое же живое, как и ее собственное. А зрачки Генриха оставались неподвижными, словно вокруг него ничего не было, словно и его самого не было. Когда наступало время возвращаться в палаты, санитары брали Генриха под мышки, и он поднимался, потом они подталкивали его в спину, и он шагал механически, резко передвигая ногами.

Как только сын исчезал в здании, его мать вставала, и выражение ее лица полностью менялось (на него вдруг опускалась тень несчастья, не нового, только что пережитого, а привычного несчастья, которое больше не вызывало ужаса, но терпелось с мучительным спокойствием), и она, устало глядя перед собой и изнуренно двигаясь, направлялась к выходу из Гнезда.

Будто бездна разверзлась между теми, кто считает себя нормальным, и теми, кого эти нормальные объявили безумными. Люди, стоящие на берегу нормальности, часто чувствуют себя чужими, но знают, что разделяют один и тот же берег и одну и ту же реальность. На том, другом берегу каждое человеческое существо живет в своем собственном мире, потому что безумие наступает, когда Я отрывается от реальности, распадясь в себе, и создает свою собственную не-реальность. Между берегом нормальных и берегом безумных не существует моста. Иногда кто-нибудь с берега нормальности заглядывает слишком глубоко в себя или в бездну и уже не может оторвать взгляд. Что-то толкает его к самому краю, и он падает. Падает в бездну, но не исчезает в ней, а оказывается на берегу безумных. Иногда кто-нибудь с берега безумных перестает смотреть без конца в себя и в бездну и каким-то чудесным образом оказывается на противоположном берегу. Между берегами не существует моста, но все же некоторые люди перемещаются с одного берега на другой. Хотя они не погибают в бездне, они тем не менее проходят через смерть: переход с берега безумных на берег нормальных или с берега нормальных на берег безумных — то же самое, что и переход из одного мира в другой.