Сестры зимнего леса
Шрифт:
Вновь киваю и спрашиваю:
– А Лайя-то знает?
– Постараюсь побеседовать с ней до отъезда. Ты же знаешь теперь всё, что нужно. Мы любим вас обеих. «Одна – тёмненькая, одна – светленькая», – с гордостью повторяет твой тятя. Он любит вас одинаково. Если всё сладится, подберёт тебе хорошего жениха в Купели. Кого-нибудь, похожего на тебя. Бог даст, мы вернёмся за вами и сыграем свадьбу. Ты будешь самой красивой невестой на свете, донечка.
В матушкиных глазах опять блестят слёзы.
«А вдруг я не захочу уезжать из Дубоссар?» – мелькает у меня мысль. Вслух, впрочем, я этого не говорю. И так слишком много всего навалилось. Я уже и сама не понимаю, чего хочу. Скажем, хочу я быть хасидкой или не хочу? А медведицей? Меня передёргивает, точно от холода, я нервно потираю руки. Что, если мужчина, которого мне выберет тятя, окажется не похож на него? Будет запрещать мне читать Тору, учиться и задавать вопросы? Я уже открываю рот, чтобы спросить матушку, но тут она добавляет:
– Мы уедем ненадолго, всего на несколько недель. Надеюсь, вернёмся с добрыми вестями. Послушай меня, Либа, и запомни: всё возможно. Всё! В мире множество зверей, а в Кодрах – столько чудес, что и во сне не приснится. Люди не всегда те, кем они кажутся, а ты – куда прочнее, чем думаешь. Если вас постигнет беда, защити себя и сестрицу.
10
Лайя
11
Либа
Лайя надевает белое платье с широкими, похожими на крылья рукавами. Мы собираемся на свадьбу Сары-Бейлы Кассин и Арье-Лейба Мельника. Открываю было рот, чтобы поговорить с сестрой, но не могу найти нужных слов. Как о таком спросишь? «Ты уже знаешь, кто мы?» Или: «Матушка тебе рассказала?»
На свадьбу идём всей семьёй: тятя, матушка, Лайя и я. Наше местечко готовится к празднику уже чуть ли не месяц. Последние дни выдались особенно суматошными. Пекарня Нисселя вообще закрылась: надо делать луковые рулетики-клопсы для пиршества. Так что халы заказали матушке. Чтобы напечь столько, надо потрудиться, но никому даже в голову не приходит отказаться от похода на праздник, который состоится у Вайсманов.
Хорошо, что родители ещё не уехали и этот вечер мы проведём вместе. Наконец выходим. Тятя прикладывает пальцы к мезузе [14] , целует их и произносит молитву путника, прося Бога защитить нас и наш дом. Странно. Мы всего-навсего отправляемся на свадьбу к соседям. Хочу спросить его, зачем он так сделал, но передумываю, увидев, с какой тревогой тятя оглядывает окрестный лес. Сердце бьётся, я сжимаю ладошку Лайи. Она, похоже, не замечает моего смятения. Сестра разрумянилась, глаза сверкают, и думает она, судя по всему, только о танцах под клезмерскую музыку [15] и о предстоящем веселье. Из меня танцорка та ещё, я больше предвкушаю пир и всеобщую радость. В животе урчит уже несколько дней при одной мысли о варениках госпожи Вайсман. Знали бы вы, какие они мягкие, пухлые, да ещё – приправлены жаренными с лучком грибами. А борщ! Густой, наваристый, с мозговыми косточками. Будет и сладкое вино, к которому матушка приготовила самые воздушные и хрустящие рогалики. Я облизываюсь.
14
Мезуза – помещенный в специальный футляр свиток пергамента из кожи «чистого животного», прикреплённый к дверному косяку еврейского жилища. На свиток нанесены два отрывка из Торы (Дварим 6:4–9 и 11:13).
15
Клезмерская музыка – музыка евреев Восточной Европы, звучавшая в основном на свадьбах. Оркестр, исполнявший такую музыку, назывался «капелья».
За околицей местечка нас встречают дети, освещающие путь к Вайсманам фонарями, которые они обычно берут в хедере, расходясь после уроков по домам. От рядов их фонарей, покачивающихся на длинных шестах, меня всегда пробирает дрожь. Я знаю, наш штетл безопасен, нам нечего бояться. И всё же, когда отец при виде мальчиков неодобрительно цокает языком, мне понятно, о чём он думает: не след детям болтаться на улице по темени, мало ли что может случиться.
Слава Богу, мне не нужно ходить в школу и возвращаться так поздно. Хотя всегда ужасно хотелось узнать, чему учат в хедере. Вот бы один разочек подняться на крышу талмуд-торы или кишинёвской ешивы, как Гилель в тятиных историях, и послушать священные тексты. Наверное, родись я мальчиком, у меня было бы много друзей. Я бы ходила к ним в гости… Вот бы тятя отдал меня в еврейскую школу Пинхаса Галонитцера. Там мальчики и девочки учатся вместе, а все уроки ведутся на иврите, на лашон а-кодеш, то есть – святом языке. Нет, тятя никогда мне такого не позволит. Всё это – пустые мечты. Я не мальчик и никогда им не стану. «Зато я – медведица», – усмехаюсь про себя.
Довид Майзельс, сын мясника, много раз приглашал меня в школу на вечерние молодёжные собрания «Ховевей Цион» [16] . Тятя не разрешил. Насчёт встреч с мальчиками у нас строго. Он говорит, что мы с сестрой ещё успеем всласть наговориться с мальчиками. С теми, за которых выйдем замуж. Встречаться же с какими-то шалопаями в нашем возрасте – это значит смущаться запретными плодами, под которыми тятя подразумевает поцелуи и прикосновения. Однако мне кажется, что если бы я ходила на такие собрания, то не чувствовала бы себя в штетле так, будто подглядываю за жизнью в замочную скважину.
16
«Ховевей Цион» – национальное еврейское движение, основанное после волны погромов, получивших название «Бури в Негеве» в 1881 году. Его целью было возвращение еврейского народа на землю Израиля.
Лайя сызмальства бегала по городу со стайками ребятишек, евреев и неевреев. Ей точно никакие собрания не нужны, она мигом со всеми подружится. Взять хотя бы Женю Беленко, Аллу Навольскую, Мишу Сирко и Ваню Цыпкина. Эта четвёрка – друзья – не разлей вода. Я частенько вижу с ними нашу Лайю. А ведь знает, что тятя такую компанию не одобрит. Дружит она и с девочками-еврейками. С Ципорой Бельцер, с Мириам Гройсман. Даже с Сарой, что сегодня выходит замуж, и с той водит знакомство. Лайя ладит со всеми. Мне бы так. Я вечно не знаю, что сказать да куда девать руки. С книгами проще. Вопросов они не задают, и разговаривать с ними не надо.
Мы ещё не подошли к дому Вайсманов, а уже слышим музыку, которую играет капелья Изера-Клезмера. Пришедших на свадьбу дубоссарских евреев приветствует у двери сват Аарон Картоффл. Внутрь пока никого не пускают. Голову даю на отсечение, его жена Йиска уже там, пробует свадебные блюда: здесь отщипнёт кусочек, там – крошечку. Когда мне стукнет восемнадцать, я, наверное, стану самой старой невестой в Дубоссарах. Следующей будет Лайя. Надеюсь, Аарон не начнёт отпускать по этому поводу шуточки. Сегодня, после того как я узнала, кто такая и за кого должна выйти замуж, это было бы особенно больно. Следовало бы обрадоваться, развеселиться: моё будущее – надёжно определено, чего ещё надо? Но я почему-то грущу. Захочу ли я выйти замуж за человека, которого и не видела-то никогда?
Аарон на нас даже не смотрит, словно не замечает. Ну и слава Богу. И всё же его невнимание огорчает. Может быть, это из-за моей внешности? Или им не по нутру то, что моя матушка – не еврейка по крови?
Во дворе уже натянут балдахин-хупа, прямо под звёздным небом. Уголки белой ткани хлопают на ветру, точно крылья. На лице матушки – радость. Я тоже немного развеиваюсь. Такая славная ночь разгоняет сгустившуюся вдруг над нами тьму. Да, родители скоро уедут, но ведь не прямо сейчас, верно? Сегодня мы ещё можем побыть семьёй. Сара-Бейла семь раз обходит вокруг своего жениха. Ривка Кассин, её мать, и Гиттель Мельник, её будущая свекровь, держат свечи. Лайя обнимает меня, склоняет голову мне на плечо и так громко вздыхает, что я не могу сдержать улыбки.
– Скоро и ты тоже… – шепчет она.
– Нет-нет, и вовсе не скоро, – отвечаю я.
От слов сестры внутри всё сжимается. Может быть, этот день ближе, чем мне кажется? Надо бы поговорить с Лайей, однако не хочется, чтобы нас подслушали местечковые болтливые сороки-йентас, вроде Эльки Зельфер. Знаете, почему её мужа, реб Мотке, прозвали Молчуном? Да потому что он не может вставить и слова в трескотню своей жёнушки.
– Разве ты ещё ни на кого не положила глаз? – спрашивает Лайя.