Чтение онлайн

— Танков нет, а огневые возможности противника? Они изучены? — снова спросил Акимов.

— Система огня фашистов выявлена достаточно, огневые точки нашей артиллерией пристреляны. Артподготовка поэтому будет короткой, всего пятнадцать минут. Этого достаточно, чтобы подавить вражеские батареи и загнать солдат в укрытия. Сигнал атаки — серия красных ракет на рассвете.

— Подозрительно что-то, — гнул свое сомневающийся взводный-три. — Не нарваться бы на «приятную» неожиданность. Если я правильно понимаю, подвижных средств поддержки нам тоже не выделяется?

— Нет. Минные поля у фашистов отсутствуют, так что весь расчет строится на быстроте и внезапности натиска, что мы с вами и призваны обеспечить. Фашисты уверены, что нашим на этом участке не до наступления.

— Проще говоря — лоб в лоб, у кого крепче, — подытожил Бадаев.

— В первом эшелоне идут наша четвертая, пятая и шестая роты — полтысячи штыков. Для закрепления выделены третья, седьмая, восьмая и девятая роты. Первая и десятая остаются в резерве у комбата. Словом, первым принимать крещение выпадает нам. Это для нас одновременно и высокая честь, и особая ответственность…

Курбатов, пряча лицо, мучительно морщился и нетерпеливо ерзал на месте. Никчемные вопросы Акимова, потому что замысел и картина предстоящего боя просматривались отчетливо и без сделанных им уточнений, и манера Суркевича, который, ставя боевую задачу, излагал ее не в том порядке, какой предписывался боевым уставом пехоты и как привык это делать сам Курбатов, выводили его из себя, и он, внутренне накаляясь, с трудом дожидался конца.

Суркевич, искоса поглядывая на Курбатова, тоже терзался неловкостью. Обговаривая детали боя, он вынужден был по некоторым соображениям замалчивать то, что тем не менее не составляло секрета по крайней мере для Курбатова и Колычева: рота находилась в центре боевого порядка и при наступлении должна была неизбежно понести самые большие потери. И ему казалось, что строптивый взводный, изобличая его едкой усмешкой, думает о нем скверно.

Закончив говорить, он окинул присутствующих суровым напутственным взглядом.

— Все ясно, товарищи?

— Ясно.

— Понятно.

— В таком случае — по местам! Желаю удачи! Ко мне направить по одному связному. Можете быть свободными!

Поднявшись с шумным вздохом облегчения, Курбатов первым направился к выходу.

Впереди грохотало и беспорядочно рвалось. Тяжелые снаряды с гулом проходили над головами и мощно, осадисто ухали в немецких окопах, взметывая высоко вверх рваные пласты мерзлой земли вперемешку с обломками бревен и досок. По линии обстрела поднималась сплошная дымно-пылевая завеса. Оттуда тянулись в сторону штрафников косматые, расплывающиеся хвосты.

В траншею выскочили с первым залпом артподготовки. Тесно в ней стало от серых шинелей и защитных гимнастерок. Предвидя рукопашную, многие солдаты сбросили шинели и оставили их в землянках, рассудив, что налегке управляться с оружием будет сподручнее. Припав грудью к холодной, вздрагивающей земле, с затаенной опаской смотрели через траншейный бруствер на канонадный шквал, терзавший вражескую передовую.

Там, у этой вздыбленной, содрогавшейся в огненных просверках черты, куда через несколько минут предстояло им устремиться, ожидала каждого роковая неизбежность, которая теперь своевольно и наверняка отсчитывала кому-то последние мгновения. И все, кто находился в траншее, томились мучительно-тягостным ожиданием неизвестности, глушили в себе перехватывающий спазм дурного предчувствия.

Как всегда перед тем, как махнуть на бруствер, мелко-мелко забилась на груди неуправляемая жилка. Павел стиснул зубы, напряг мускулы до судорог — не помогало, жилка продолжала биться.

Поймав на себе быстрый тревожный взгляд Бачунского, огляделся по сторонам. Кусков и Баев, присев на корточки, торопливо и сосредоточенно докуривали цигарки. Махтуров, придерживая автомат левой рукой, машинально, заученно проверял пальцами правой руки пружину диска. Неподалеку, оставшись без своего близкого дружка Илюшина, которого Павел отрядил связным к Суркевичу, по-заячьи озирался Туманов.

«Эх, не врезали бы прицельно по окопам! — мелькнула у Павла опасливая мысль. — Будет крошево». И, точно подслушав его мысли, заговорила немецкая артиллерия. Но вражеские снаряды летели через окопы и рвались далеко позади. Вероятно, не предполагая о готовящейся атаке штрафников, фашисты стремились подавить или ослабить губительный огонь советских батарей.

Наконец в воздухе зависли рассыпающиеся грозди сигнальных ракет. Атака! Судорожно сжав автомат и напружинившись, Павел рванулся на бруствер:

— Вперед! За Родину!

Но не услышал своего то ли сорвавшегося, то ли перекрытого гулом артиллерийской стрельбы голоса. На мгновение обмер, напрягая слух и пытаясь определить, поднялись ли за спиной солдаты.

— Аа-а-а-а! — отозвалась сзади траншея.

— Ыы-а-а! ый! …от! — откликнулось справа и слева и, набирая силу, взметнулось ввысь и вширь, мощно покатилось вперед, заглушая даже пальбу.

Боль, надежда, страх и отчаяние, теснившиеся в груди и не находившие до того выхода, теперь, раскрепощаясь, рванулись из сотен опаленных глоток, зашедшихся звериным воем и таким яростным матом, какого не слышал, наверно, свет с самого дня своего сотворения. Слившись воедино и грозно окрепнув, этот торжествующий рев лавиной покатился на немецкие окопы.

Вспомнив предупреждение ротного о том, что взводные в атаке должны держаться чуть сзади своих солдат, чтобы всех видеть и управлять, Павел переждал, когда волна перекатится через него, оглянулся назад. По краю опустевшей траншеи, отчаянно крича и матерясь, метался отделенный Бачунский.

— Рушечкин! «Чего изволите?», сволочь! Где Рушечкин?! — сквозь орудийный грохот донесся до Павла его растерянный, взвивающийся от негодования голос.

Спрыгнув в отчаянии назад, в траншею, Бачунский побежал в дальний тупиковый конец, где, вероятно, затаился улизнувший Рушечкин.

Павел выругался, поклявшись устроить после боя Рушечкину нещадную выволочку, и бросился вдогонку за своими солдатами.

Схватывая мельком спины бегущих штрафников, сверкание примкнутых к стволам штыков, он ждал и готовился к тому, как полоснет по ним безжалостный встречный огонь. Сейчас фашисты, это чувствовал кожей, разбегаются из укрытий по окопам и вот-вот ударят. Впереди, вырисовываясь из крутых волн дыма, проступали очертания горящих обрушенных построек, изломанная линия передовой немецкой траншеи.

Обернувшись на бегу в последний раз, Павел увидел Бачунского, который выволакивал за шиворот из нужника упиравшегося Рушечкина и награждал того пинками, заставляя бежать в атаку вслед за товарищами.

Краем глаза выхватил Махтурова с открытым, перекошенным ртом, но что он кричал, слышно не было. Слева, приотстав на несколько шагов, мчался в распахнутой, хлопающей шинели Шведов, а впереди, обогнав всех, несся саженными скачками цыган Салов.

Утро серое, холодное. Сверху сыпалась снежная крупа, а солдаты на бегу рвали ворота гимнастерок, задыхались. Наши батареи перенесли огонь вглубь, на вторую линию вражеской обороны, а в рядах штрафников заплясали минные разрывы, появились первые раненые и убитые.