Чтение онлайн

— Это приказ командования? — опережая Павла, сухо уточнил Курбатов.

— Пока неофициальный. Он вступит в действие с того момента, как батальон получит боевой приказ и станет считаться находящимся в боевой обстановке. Применение оружия включается в понятие «любой ценой». Лично я буду пользоваться этим правом, невзирая на личности.

Заключительные слова прозвучали предупреждением.

— А ведь это он в наш огород камушек запустил, насчет личностей-то, — призадумался Бадаев, когда четверо взводных возвращались в подразделения. — Птенец птенцом, а коготки кажет: смотрите, дескать, в случае чего не пожалею и вас.

Высказывание Бадаева не было откровением для остальных. Последняя реплика Суркевича нанесла чувствительный укол каждому.

— А ты думал, если взводный, то — цаца? — вспылил Курбатов. — Еще как шлепнет, за милую душу.

— Да бросьте вы, ребята! Чепуха все это, — возразил Акимов. — Нагнал на него комбат страху за Колычева, он и не соображает с перепугу, что мелет… Без толку нас на испуг брать. Все четверо крещеные-перекрещеные, знаем, под чем ходим. И остальные что к чему понимают. А если и драпанула какая сволочь — туда и дорога. Сам себе приговор подписал. Стоит из-за одного подонка переполох поднимать!..

— Так-то оно так, — согласился Бадаев. — Только не завидую я тому, кто ему под горячую руку попадется. Чует мое сердце — птенец с характером. Видал я таких в бою, знаю. Хлипкий, хлипкий, а упрется — пиши пропало. Не дрогнет рука, если понадобится «освободить» кое-кого от судимости в связи со смертью при защите Родины…

— Вот именно. Допишут после боя в общую кучу потерь, и вся недолга, — желчно подтвердил Курбатов.

Следующий день выдался дождливым. С утра так развезло, что даже в наряд на полевую кухню, куда за благо попасть почитали, добровольцев не нашлось. Пришлось выделять приказным порядком.

После поверки собрал всех вокруг печи. Сначала ознакомить с очередной сводкой Совинформбюро. Читать поручил Рушечкину. Что ни говори, а голос у него внушительный, величавый, под Левитана работает. Потом, отложив газету, приступил к главному:

— Вчера у нас с ротным состоялся неприятный разговор. Скоро в бой, а у командования батальона возникли серьезные сомнения насчет нашего взвода. Может, и еще кто, как Тихарь, о дезертирстве подумывает?..

Пока говорил, исподволь наблюдал за выражением лиц штрафников, подмечал, кто и как реагирует. А когда упомянул, что за неисполнение приказа в боевой обстановке командирам рот и взводов предоставляется право применять оружие, кто-то пораженно присвистнул.

Обстановку разрядил Кусков.

— Понятненько! — с удовлетворением заключил он. — Это, значится, как у нас в десантных. Если запасной не открывается, то отрывай… Больше не пригодятся. Я за себя так скажу, взводный. Мне моя судимость — как кость в горле. И если я в бою вдруг спутаю ориентир и побегу не в ту сторону — пусть первый патрон из твоего «ТТ» мой будет!

У Кости Баева дыхание перехватило:

— Я два раза раненный. Со смертью в прятки не игрался. Не боюсь подыхать. Но только не от своих. Как трус не желаю принимать. Так что, взводный, не сумлевайся: жив буду — не подведу. Спины моей немец не увидит. Ты тоже. Слово…

Скептический, заносчивый Шведов, чуждый всякой, как он выражался, слюнявости, и тот, ломая гордыню, признал:

— Я не обижаюсь, что в штрафной попал, — поделом. Что искал, то и нашел. Но что касается воинской доблести, то ты, Колычев, не думай, что мне она безразлична.

Штрафники согласно кивали головами, поддерживали товарищей одобрительным гулом. Но выступать больше никто не стал. А хотелось Павлу услышать, к примеру, Кабакина или Рушечкина. Но не разглядел их за чужими спинами.

Разойдясь по местам, переваривали услышанное. Собравшись побриться, Павел раздобыл прибор, намылил щеки. Подошел цыган. Как всегда, достал пачку «Звездочки», повертел в руках: предлагать вроде неудобно, занят человек. Задымил сам, сосредоточенно посапывая и поглядывая на Павла сбоку. То ли дожидался, когда он бриться закончит, то ли с мыслями трудно собирался. Наконец он решился:

— А и что говорить, я, взводный, того — цыган. Темнота. Не учился, как некоторые. Зады лизать тоже не привыкший. А паря ты правильный. Держи пять и знай: Данила никогда не побежит. Может, я в лагерях-то не одну косую встречал. Она там за мной, может, с колуном гонялась. А я от нее когти не рвал. Честно скажу — сама отваливала. И здесь не побегу. Рядом буду. Увидишь. У цыгана слово верное, не как у Кускова. Он треп любит, ему какая вера?

Руку его протянутую Павел взял, да и покаялся: с такой радостью ее Салов тиснул, что пальцы сплющились и одеревенели. Ему бы подковы в цирке гнуть да кочерги узлом завязывать.

— Осторожней, ты!.. — отдернув руку, поморщился от боли Павел.

Цыган, светясь довольством, смотрел на него с выражением превосходства, совсем как мальчишка, одержавший верх.

— Это я так, шутя. А если хрустну по-настоящему — ни один лепило не склеит, хоть профессором будет! — похвастался он и, сдвинув угрожающе брови и снизив до предела голос, неожиданно предложил: — Любого придавлю, только укажи…

Поздним вечером появились во взводе Карзубый и Яффа. Прямых улик против них не было: сами дезертировать не пытались и дезертирству не помогали. Обоих поэтому отпустили. Можно бы было посчитать, что отделались легким испугом, если бы не разительная перемена, происшедшая в отношениях бывших дружков. Будто черная кошка пробежала между ними, пока находились в особом отделе.

Карзубый от порога решительно прошел на свое место, а Яффа, войдя следом, подозрительно замешкался, задержался около буржуйки, вроде перекурить. Боря Рыжий, который раньше от приближения Яффы в дугу сгибался, раньше всех понял, что к чему. Оглядев выжидательно того и другого, вдруг проявил неслыханную дерзость:

— Слышь, Яффа, ты что здесь устроил такой мандраж — потолок может рухнуть…

Ни за что не посмел бы Боря Рыжий поднять голос на своего покровителя, да разорвал бы его на куски за такую выходку Яффа, если бы не особые обстоятельства, пока неведомые окружающим, но хорошо понятные блатнякам. Яффа лишь огрызнулся:

— Лощ ты, а не босяк Урка из тебя липовый, рога на лбу цветные носишь. Не дотумкал, что я любой припадок замастырю, ни один лепило не разберет.

И хотя Яффа отвечал Боре Рыжему, все понимают, что это уловка. Не пристало вору в законе распинаться перед «шестеркой», не тот ранг. Оправдывается он таким образом, конечно, перед Карзубым, чей авторитет в блатном мире не менее значим, чем его собственный.

— Мастырник ты, хля! — с ненавистью и презрением отзывается Карзубый, устраиваясь на соломе. — Намастырничал в особняке, сразу раскололся. Заткнись лучше, порча, а то вкатаю в лоб — враз клоуном станешь…

Карзубый дотягивается до мешка Яффы и вышвыривает его в проход. Карзубый неглуп и отлично сознает, что, не порви он немедленно с Яффой, его влиянию на других будет нанесен урон. К этому обязывает и воровской этикет. И он порывает с бывшим сообщником, делая это демонстративно, у всех на виду.