Чтение онлайн

Разместились на нарах с трудом. Павел с докладом к ротному пошел: тесно. Но старший лейтенант второй блиндаж занять не разрешил. Таков приказ комбата. Балтус считал, что солдатам так легче будет притереться, обжиться, а взводным лучше присмотреться к новичкам. Кроме того, ожидалась новая крупная партия пополнения.

Стали поговаривать об отправке на передовую. К середине апреля немецкое наступление на воронежском направлении полностью выдохлось. Бои приняли позиционный характер. Но на отдельных участках, где фашисты продолжали отчаянно атаковать, очаги напряжения все еще сохранялись, и схватки там в иных случаях носили исключительно упорный и кровопролитный характер. Гитлеровцы не считались с потерями, но советские войска, пополняясь резервами, стойко защищались, чувствуя, что враг на издыхе и скоро должен наступить перелом.

Вскоре штрафной батальон был выдвинут на особо опасное направление, образовавшееся в результате прорыва нашей обороны. Поставленная ему боевая задача обязывала любой ценой остановить рвущегося вперед противника, ликвидировать брешь.

С поля доносился запах влажной весенней земли. Лежа за грудой разметанного накатника на краю оползшей воронки, Павел рассматривал в бинокль постройки животноводческой фермы, где закрепились фашисты, вытеснив оттуда вконец измотанные затяжными боями подразделения наших стрелков.

До фермы, примыкавшей левым боком к перелеску с излучиной неширокой мелкодонной речушки, было метров восемьсот. В окуляры отчетливо просматривались поврежденные обстрелами дома, приземистые кирпичные строения скотных базов, рухнувшая силосная башня, остатки городьбы и вороха снарядных ящиков, громоздившихся в беспорядке по всей территории.

Справа, на затравеневшем лугу, раскинувшемся от фермы до сухого буерака, обозначенного кустарниковой порослью по склонам, чернели коробки трех мертвых танков: двух немецких — с развороченными бортами и одного нашего — взорванного.

Фашисты наверняка получили подкрепление. Ночью в их расположении слышался шум моторов и ощущалось движение. Но ни в глубине позиций, ни в первой линии не было заметно явных признаков, подтверждавших это предположение. Наоборот, вражеские окопы, прикрытые местами маскировочной сетью, казались безлюдными, пустующими.

— Ну что там? — нетерпеливо заерзав под боком, спросил Шведов. Ему хотелось взглянуть в бинокль самому, и он начинал тяготиться ожиданием очереди.

— Тишина, — неопределенно ответил Павел, сползая пониже и передавая ему бинокль. — По всей вероятности, готовность номер один.

Шведов молча занял его место, припал к окулярам, а Павел, приспустившись, распахнул для свободы шинель, закурил, поджидая.

Вторая рота снова находилась в центре боевого порядка, но теперь это было выгодно, потому что самые большие беды и неприятности для обороняющихся возникают обычно на флангах и стыках, в направлении которых по ходу действий фашисты зачастую наращивают атакующую мощь. В лучшем положении, пожалуй, были роты второго эшелона, которые закреплялись в полукилометре позади. Но зато им пришлось всю ночь окапываться, отрывать себе окопы, в то время как передовые подразделения заняли готовые позиции, потеснив стрелков.

По траншее распространялся легкий дымок. Утром у повозочных убило двух лошадей, и штрафники, нарубив конины, варили ее в котелках и касках, разводя огонь прямо в окопах. По ходам сообщения шныряли солдаты, собирающие древесные обломки для костров. Фашисты вроде не обращали внимания, но как только двое штрафников рискнули выбраться за дровами по ту сторону бруствера — резанула пулеметная очередь.

— А знаешь, как мы их однажды весной 42-го околпачили? — сползая к нему задом, вдруг возбужденно опросил Шведов. — Прямо удивительно!

Павел стал слушать.

— Я войну начинал в Прибалтике, в танковой дивизии Черняховского. Тогда он еще полковником был. Отходил с ним от самой Риги до Новгорода. А там, скажу тебе, гиблый край для танкистов — леса и болота. Да и пехоте тоже несладко, в землю никак не зарыться: копни на штык и — вода. Через просеку тоже не побежишь, каждый сантиметр у них, у собак, пристрелян. Как патроны подтаскивать или баланду, так беда. А тут как раз в апреле немцы день рождения Гитлера готовились отмечать, портретов его уйму навезли. Как они к нам попали — не знаю, но чья-то умная голова сразу им применение нашла. Выставили мы их ночью на палках лицом к фашистам. Плотно так один к одному поставили, на самых опасных местах. И что ты думаешь? Сразу стрельбу прекратили. Мы чуть ли не в рост ходим, а они молчат. Попробуй-ка пальни по фюреру! Кишка тонка. Здорово придумали, а? — косит он на Павла глаза. Но есть в них и какая-то настороженность.

Павел отнесся к рассказу Шведова с нескрываемым недоверием, приняв его за один из тех распространенных солдатских трепов, которые во множестве ходили по фронту.

— За кого ты меня вообще-то принимаешь?

— Как за кого? За Колычева!..

— Слушай, Шведов! Давно хочу тебе сказать: не всегда я твои подтексты улавливаю. Не понимаю, когда ты серьезно говоришь, а когда треплешься. Что у тебя за натура такая? Накатывает, что ли, время от времени?

— А ты здорово по этому поводу не расстраивайся. Я сам себе и то не каждый день нравлюсь. — Он опять говорил в своей снисходительно-ироничной манере. — И потом, знаешь: жизнь ведь долгая школа. В ней учатся до скончания дней своих. Так что есть у нас у всех шанс со временем постигнуть непостижимое.

Мысль о школе жизни, правда, несколько переиначенная Шведовым, принадлежала майору Балтусу. Комбат высказал ее в своем обращении к тем из штрафников, кому предстояло испытывать судьбу во второй раз. Он еще сказал, что надо быть готовым к тому, что и второй экзамен может оказаться не последним на пути к желанной цели. Чем напутственные слова Балтуса не устраивали Шведова, который явно иронизировал над ними, Павел понять не мог.

— Вас бы с Курбатовым в один взвод свести. Тот постоянно желчью исходит, все ему не так и не эдак, и у тебя заходы бывают. То вроде бы ничего, то совсем ни к черту — и близко не подходи. Весь ядом пропитан…

Спустились в траншею. Шведов впереди, Павел сзади.

— Ты в предчувствия и знамения веришь?

— Еще чего…

— А я верю. Тошно мне что-то с самого утра. Шлепнут, наверно, сегодня.

— Ну вот, придумал!

— Точно. Меня предчувствия не обманывают. С детства подметил. Однажды три года подряд в семье пятого августа несчастья случались: сначала дед умер, потом сам на велосипеде расшибся, полноги снес, потом на отца похоронка пришла — погиб в Испании пятого августа. С тех пор опасаюсь этого дня и числа. С патрулями, кстати, тоже подрался пятого, правда, ноября.

— Брось, не ерунди! Чепуха все это. Сроду бы не подумал, что ты такой ереси веришь.

— Нет, правда. Меня ведь прошлый год почти в это самое время на тот свет чуть не спровадили, неделькой позже только. Тоже вот так с утра-то маялся…

— Ну и что с того?

— А то, что обязательно со мной что-нибудь плохое должно случиться. Вот посмотришь!

— Выбрось из головы! Видал я таких, знаю. Заблажит, заблажит и в бой уж заранее мертвяком бежит, пули ждет, страхом весь скован. А если б не блажил да не раскисал — точно жив бы остался. Перебарывать себя надо.