Чтение онлайн

Словно опомнившись, все разом, шумно выдохнули.

— У-y, рожа противная! — срываясь с нар, взвыл Кусков. — За него как за человека переживаешь, а он еще издевается, паразит!..

Повскакав с мест, штрафники вновь, как и при встрече, окружили Туманова тесным кольцом.

— Витьк, че комбат-то?

— Оставил?

Витька, обретя горделивый, независимый вид, с рассказом не торопился. Подогревая любопытство товарищей, небрежно, как будто других никогда и не курил, извлек из кармана пачку «Казбека», пустил по кругу:

— Угощайтесь, ребята, комбат подарил.

При этом широко и глуповато улыбнулся, упиваясь растерянностью вконец заинтригованных друзей.

— Да не тяни ты, олух царя небесного! Говори быстрей, че за разговор у вас там был? — подступил к нему Кусков. — Не то получишь счас у меня.

— А ниче особенного, — осанисто поддернулся Витька. — За руку комбат со мной поручкался, не ожидал, говорит. Что ж ты, спрашивает, опять в штрафной хочешь? Ага, говорю, в свой взвод хочу. Покачал он головой, а сам, ета, улыбается. Вообще-то, говорит, не имею я такого права, но раз так получилось, прикажу, говорит, тебя зачислить во взвод охраны, а все остальное — спать там и на занятия ходить — можешь со штрафниками. В общем, по-старому, с вами, значит…

— Ну да?

— Брешешь!

— Че брешешь-то?! На десять дней от работы и занятий освободил, для поправки здоровья. На перевязку в санчасть ходить приказал. А потом начальника штаба позвал и велел, чтоб справку мне об освобождении выдали. Чтоб чин-чинарем. Во, глядите! — Витька вытащил пальцами из кармана гимнастерки вчетверо сложенный листок и потряс им в воздухе. — Тут про это черным по белому пропечатано. На, Паш, зачитай.

Развернув листок, Павел прочел вслух коротенький текст, отпечатанный на машинке: «По постановлению Военного Совета № 107 от 27 апреля 1943 года Туманов Виктор Кузьмич, 1923 года рождения, согласно Указу Верховного Совета СССР от 14 декабря 1941 года считается несудимым».

Листок пошел по рукам. Своими глазами хотели убедиться. Махтуров дважды справку перечитал. Как к священной реликвии прикасался, побледнел даже. Павел тоже укол зависти к Туманову ощутил: повезло парню, вся дрянь у него за плечами осталась. А он, бывший капитан, когда такой документ получит, да и получит ли вообще? Многие его не дождутся. Хоть и грешно чужой радости завидовать, но как не подумать: с разной меркой судьба к людям подходит, не равным мерилом счастье и горе отпускает…

За ужином Витька достал из вещмешка припрятанную бутылку водки, рассказал о тех раненых штрафниках, которых одновременно с ним в санбат отправляли, и в первую очередь о Бачунском.

— Нас с ним вместе положили. Ну, побыли мы неделю, а тут на отправку в тыл назначать стали. И опять же меня и его вместе. Ну, его-то ясное дело, он лежачий, а мне-то, думаю, на черта такое дело сдалось. Тут как раз шофера одного нашенского повстречал, он вас сюда перевозил, а сам больной, язвенник. Ну, узнал у него адресок и рванул до вас. Вот. А Бачунский без справки о снятии судимости в тыл ехать отказался. Такую бучу поднял — прямо умора! И начальник отделения прибежал, и замполита вызвали, а он ни в какую! «Не поеду!» — и все тут. Так своего и добился!.. А у Муратова ногу оттяпали. Астрашенный лежит. В жару, и меня не узнал. Ну, скелет один остался. Не знаю, жив будет или нет… А главное, ребят, удивление было, когда нам жратву со штрафбата привезли. Хлеб, консервы и махры вдосталь. Другим завидно, об них никто не беспокоится. Так кто-то по санбату слух пустил, что вроде как с особой части мы. Не штрафники, а ударники-штурмовики. Во-о!..

Целую неделю Витька справкой о снятии судимости по батальону похвалялся, всем желающим прочитывать давал. Слух о каком-то «ненормальном», добровольно вернувшемся в батальон, пошел гулять по ротам и взводам. На Туманова стали приходить смотреть из других подразделений, его знали в лицо, останавливали. И вскоре его начали признавать даже последние уцелевшие в округе собаки.

Так Витька стал знаменитостью всего штрафного батальона. Никаких документов, кроме личных дел, хранившихся в штабе, штрафникам иметь не полагалось. Они были единственными, как кто-то подметил, беспаспортными солдатами во всей армии. Туманов, наверно, стал единственным среди них во всей армии, кто этот заветный документ имел и продолжал служить в штрафном добровольно.

Как-то под вечер, на исходе второй недели, едва вернулись с полевых учений, еще от пота остыть не успели — тревога.

— Выходи, стройся!..

Разобрали оружие, подхватили вещмешки и — во двор. А душу злость разъедает. Ясно, что не боевая тревога. Если б на передовую выступать, то колонна автомашин поблизости моторами бы урчала. Первый признак. А так? Покормили бы хоть сначала.

Ротный на вопрос о причинах тревоги лишь загадочно ухмыльнулся: увидишь, мол. Конспиратор.

Ворча и недоумевая, построились. Наконец между ротных шеренг появился дежурный по батальону.

— Смирно! Равнение напра-во!

Двое автоматчиков принесли и торопливо установили по центру строя знакомый стол под красным сукном. Писарь стал раскладывать на нем какие-то бумаги. На штабном крыльце тем временем собралось все командование батальона во главе с комбатом. Балтус в сопровождении начальника штаба Соболевского и командира комендантского взвода спустился со ступенек и направился к столу. Остановившись сбоку, обвел строй пристальным взглядом.

Павел переглянулся с Махтуровым: «Сейчас опять какого-нибудь дезертира на полную катушку благословит». Судя по приготовлениям, и другие штрафники о том же подумали.

Но Балтус, задержав взгляд на левом фланге, где замыкающими стояли бойцы взвода охраны, неожиданно вызвал из строя молоденького солдата. Сам сделал несколько шагов ему навстречу и, полуобняв по-отечески за плечи, подвел, оробевшего, к столу. И только после этого стал говорить:

— Штрафники! В боях за Советскую Родину пал смертью героя солдат Сергей Степанович Чигирин. А это его брат, Чигирин Виктор Степанович, по зову собственного сердца и материнскому наказу пришедший на замену погибшего. Я хочу, чтобы вы знали, с чем обращается к вам мать сыновей-солдат, простая русская женщина. Слушайте, о чем просит и что наказывает она вам, своим защитникам…

По знаку комбата вперед выдвинулся сержант — писарь с письмом в руках — и стал зачитывать его ровным, хорошо поставленным голосом:

«Дорогие сыночки! Защитники наши!

Тяжело мне было читать извещение о гибели моего Сережи, сына моего любимого. Слез не хватало выплакать горе мое — материнское. Слов таких нет, чтобы описать его на бумаге. Ведь я, мать, как и ваши матери, растила кровиночку свою для жизни, а не для смерти преждевременной. Не для войны проклятой нянчила и грудью кормила. Но фашистские изверги напали на нашу землю, разрушают города и села, издеваются над мирными жителями, убивают старых и малых. Хотят превратить наших людей в рабов кровожадного фюрера. И в такое время каждая мать прокляла бы своих детей, если бы они не встали на защиту родной земли, своего дома, родных и близких. Если бы не стали мстить ненавистным оккупантам за горе, кровь, слезы нашего народа. И я гордилась Сергеем, когда он ушел добровольцем на фронт. Горжусь и сегодня, что погиб он как герой, до конца выполнив свой священный долг и мой материнский завет истреблять как можно больше озверелых захватчиков. Пока этой погани совсем не останется на всем белом свете. И прошу я командование вашей части принять в нее второго моего сыночка, Витю, и ручаюсь за него материнским словом, что и он в боях с фашистами не посрамит нашей фамилии и памяти старшего брата. Будет ее достойным и отомстит ненавистным ворогам за его смерть, выполнит то, чего не успел выполнить Сережа.

Дорогие сыночки, защитники! Громите крепче фашистскую гадину, мстите душегубам за наши материнские слезы, за все загубленные ими жизни. За разбитые судьбы человеческие. Низкий поклон вам, родные, и искренние пожелания скорой победы и возвращения домой. Чигирина Анастасия Ивановна. Мать…»

Писарь кончил читать, но в напряженной тишине, казалось, все еще витало зазвеневшее на высокой ноте слово «Ма-ать»!

— Слышали — Ма-ать! — повторил комбат. — Ну, а что же мы с вами, дорогие сыночки, своим матерям ответить можем, чем их порадовать? Тем, что гвардией наизнанку называетесь? Знаю, что многие этим званием, как медалью «За отвагу», гордятся и даже песню про то сочинили. Хорошая, на мой взгляд, песня, слова в ней правильные. Что касается боя — деретесь неплохо. Ну, а чем еще похвастать можете? Может, тем, что воровством, драками и другими постыдными делами занимаетесь? Или, может, тем, что матерей вспоминаете, когда в атаку идете, да и то самыми что ни на есть наипохабнейшими словами?! Я проверил, за последнюю неделю вторая рота всего девять писем сдала. И у других не лучше. Забыли матерей, дорогие сыночки!! Придется помочь вспомнить.