Чтение онлайн

– Вы во всем правы, сэр. Но что меня действительно огорчает, так это то, что, как я выяснил, он, командуя частным тендером и находясь вдали от места событий, вообще почти ничего не может получить от приза. А теперь, когда с Бони наконец разобрались, военно-морские суда будут снова гнить в портах, а экипажи будут списывать на берег, и он вряд ли получит назначение на другой корабль в ближайшем будущем, если вообще получит, и призовая доля лейтенанта была бы ему очень кстати. Мир – это, безусловно, очень хорошо, но...

В этот момент леди Бармут поприветствовала двух опоздавших гостей, полковника и миссис Рош; и едва они были представлены друг другу, как ей сообщили, что обед готов.

Это не был официальный званый обед, планируемый заблаговременно, и поэтому дамы были в меньшинстве. Джека посадили слева от Изабель, напротив лорда Кейта, а другим его соседом был полковник Рош, – очевидно, ни с кем не знакомый.

– Я полагаю, сэр, – обратился к нему Джек после нескольких ничего не значивших фраз. – что вы были при Ватерлоо?

– Да, сэр, был, – ответил офицер. – И это был удивительный опыт.

– Много ли вам удалось увидеть? В тех битвах флотов, в которых я участвовал, кроме сражения на Ниле, мало что можно было разглядеть из-за порохового дыма, и потом от разных людей можно было услышать самые разные версии событий.

– Я имел честь быть одним из адъютантов герцога, и он почти все время находился там, откуда ему – и, разумеется, его штабу – была видна значительна часть поля сражения. Как, я уверен, вам известно, битва продолжалась несколько дней, что, по-моему, не совсем обычно для морских сражений, но лучше всего мне запомнилось восемнадцатое – восемнадцатое июня, когда произошли решающие события.

– Я был бы вам весьма благодарен, если бы вы подробно рассказали о том, как все было.

Рош внимательно посмотрел на него и, увидев, что он говорит вполне серьезно, продолжил:

– Итак, ночью прошел очень сильный дождь; связь с обеих сторон была крайне затруднена: посыльных убивали, брали в плен, или они просто сбивались с пути; но мы знали, что пруссаки потерпели очень жестокое поражение при Линьи, потеряв около двенадцати тысяч человек и большую часть своих орудий, что под Блюхером был убит конь и он упал под ноги лошадей во время кавалерийской атаки. Многие из нас думали, что пруссаки не скоро оправятся от такого удара и что, даже если бы они и оправились, нельзя было ожидать, что Гнейзенау, который должен был заменить раненого Блюхера и который нас недолюбливал, сразу же поведет их в бой. Ночью мы узнали, что Блюхер приближается с двумя или, возможно, четырьмя корпусами; кое-кто воспрял духом, но многие из нас в это не поверили. Однако, думаю, герцог в это верил, – во всяком случае, он решил принять сражение, заняв Мон-Сен-Жан, Угюмон и Ла-Э-Сент с примерно шестьюдесятью восемью тысячами человек и ста пятьюдесятью шестью орудиями против семидесяти четырех тысяч и двухсот сорока шести пушек у Наполеона. Мокрая от дождя земля сильно замедлила продвижение французской кавалерии и особенно артиллерии, и только после одиннадцати утра противник, выстроившийся в три линии на противоположном склоне, примерно в километре, послал дивизию в атаку на Угюмон. Они были отброшены, но сражение еще только разгоралось: подтянулись восемьдесят французских орудий и начали обстреливать Ла-Э-Сент в центре наших позиций, чтобы ослабить размещенные там силы перед более серьезной атакой, и...

– Вам еще положить супа, сэр? – спросил слуга.

– О, поди прочь, Уоллоп! – воскликнул лорд Бармут. И на самом деле, уже все за столом внимательно слушали рассказ Роша – безусловно, самый подробный и заслуживающий доверия из всех, что они слышали. – Сэр, – продолжил лорд Бармут, когда Уоллоп поспешно удалился. – могу я попросить вас поставить одну-две бутылки или несколько кусочков хлеба в самые важные места, чтобы мы, простые моряки, могли следить за маневрами?

– Конечно, – сказал Рош, хватая корзинку с булочками. – Это всего лишь грубое приближение, но оно даст вам общее представление: Угюмон, Ла-Э-Сент, центр императорских войск прямо по ту сторону стола, Парижский лес и некоторые другие рощи за ним – там, где сидит лорд Бармут. А этот кусок хлеба обозначает Угюмон, а тут на холме возвышались развалины мельницы. Я был на вершине, осматривал окрестности в подзорную трубу и вдруг заметил странное движение на опушке леса у Шапель-Сен-Ламбер: темная масса синеватого цвета, очень напоминавшего прусские мундиры. Я постарался посчитать количество частей как можно точнее и бросился вниз с холма. Я сказал герцогу: "С вашего позволения, сэр, по крайней мере один прусский корпус движется из Сен-Ламбера, примерно в десяти километрах отсюда". Это было примерно в половине пятого. Он кивнул, взял мою трубу и направил ее в сторону позиций императора, а через несколько минут французские штабные офицеры уже скакали в разных направлениях. Кавалерийские эскадроны и некоторое количество пехоты покинули свои позиции и двинулись в направлении пруссаков, в то время как маршал Ней через очень короткое время атаковал центр союзников. Но его солдатам не удалось взять штурмом Ла-Э-Сент, и две кавалерийские бригады лорда Аксбриджа опрокинули их, захватив двух орлов, но жестоко поплатились за это, когда свежие эскадроны противника ударили им во фланг.

– Прошу прощения, сэр, – спросил мистер Райт, этот ученый джентльмен. – что вы в этом случае понимаете под "орлами"?

– Это то же, что знамена, сэр, – потерять их позорно, а захватить – почетно.

– Благодарю вас, сэр. Надеюсь, что я не сбил вас с мысли, испортить такой рассказ было бы крайне прискорбно.

Рош поклонился и продолжил:

– Затем Ней был вынужден снова атаковать Ла-Э-Сент, и после ужасающей канонады союзники отошли в поисках лучшего укрытия. Французы приняли это за настоящее отступление и бросили в бой сорок три эскадрона кавалерии. Но на этом рыхлом подъеме лошади могли двигаться только рысью, и их всадники обнаружили, что пехота союзников успела построиться в непробиваемые каре, так что французы были сметены ружейным огнем, а кавалерия союзников оттеснила их вниз по склону. Но теперь в дело вступили французские кирасиры и кавалерия императорской гвардии, а их отступившие товарищи последовали за ними: всего восемьдесят эскадронов. Восемьдесят эскадронов, сэр! Это была самая яростная атака, какую только можно себе представить. Я такого никогда не видел. Но они так и не смогли сломать каре союзной пехоты и тоже отступили вниз по склону. В этот момент – это было примерно без четверти пять, – части Бюлова вступили в бой с силами, посланными против него Наполеоном, и поначалу с некоторым успехом, они заняли Планшенуа: вот, прямо в центре стола, мэм. Однако подошедшие подкрепления выбили их оттуда, и Наполеон приказал Нею взять Ла-Э-Сент, что и произошло, так как удерживавшие его войска израсходовали все боеприпасы. Но герцог, ничуть не обеспокоенный потерей своей ключевой позиции, направил всех, кого мог, на укрепление центра, и к этому времени в сражение вступили еще два прусских корпуса. Не буду вдаваться в подробности, – я уже охрип, а вы умираете от голода, – скажу лишь, что с приближением прусского корпуса Цайтена герцог мог бы перебросить две свежие кавалерийские бригады со своего правого фланга для усиления центра, что было очень важно. Но теперь Наполеон атаковал всеми силами по всему фронту, послав в бой императорскую гвардию. Они сражались с невероятным мужеством, но их было слишком мало. Когда гвардия отступила, пруссаки Цайтена прорвали часть французского фронта, что положило начало разгрому французов. Некоторые батальоны старой гвардии сначала держались, но вскоре и они присоединились к общему отступлению. Я прошу прощения, мэм, – закончил он, обращаясь к Изабель Бармут.

– Ну, что вы, полковник, не за что извиняться. Мне было очень интересно слушать ваш рассказ, особенно потому, что я могла следить за всеми перемещениями войск. Большое вам спасибо, – Она незаметно кивнула внимательному Уоллопу, и обед возобновился.

Когда все закончилось и мужчины сидели за портвейном, два адмирала и мистер Райт во главе стола оживленно обсуждали проблемы размыва, угрожавшего новому молу, а Джек сказал Рошу:

– Я никогда не имел чести встречаться с герцогом Веллингтоном: это, должно быть, выдающийся человек?

– Да, несомненно, и он очень хорошо умеет высказаться, просто так, без подготовки.

– А вы можете припомнить какие-нибудь замечательные фразы?

– Увы, у меня плохая память, особенно на цитаты. Посреди ночи, бывает что-нибудь и придет на ум, но вспомнить ко случаю не получается. Но все же, например, помню, что, когда мы потом осматривали поле сражения и увидели место, где было каре 27-го полка и лежало шокирующее количество убитых, он сказал мне: "После проигранной битвы самое большое несчастье – это выигранная битва". И затем, много позже, когда мы уже продвигались по Франции: "Это было чертовски серьезное дело: мы с Блюхером потеряли тридцать тысяч человек. Чертовски трудное сражение... наверное, самое трудное из всех, что я видел. Боже! Не думаю, что мы бы его выиграли, если бы меня там не было", – Наступила долгая пауза, во время которой моряки и ученый увлеченно обсуждали различные течения между европейским и африканским берегами, а Джек и Рош расхаживали взад и вперед по террасе, покуривая сигары. После полудюжины поворотов Рош продолжил: – Однажды он также сказал, что его солдаты – это настоящие отбросы общества. Это было задолго до Ватерлоо, и я полагаю, он часто так говорил, хотя впервые я услышал это не от него самого. Меня тогда оскорбили эти слова, ведь я составил свое мнение о солдатах на основе общения с теми, с кем я служил; но, уверяю вас, они всплыли в моей памяти и показались очень точными и убедительными, когда я возвращался в Париж, сопровождая больных и раненых, для которых не было места в Брюсселе: повсюду пьянство, беспорядки, неподчинение, воровство, мародерство и открытые изнасилования. Все это было просто отвратительно, а мы ведь были в номинально дружественной стране. Военная полиция работала, не покладая рук, и каждое утро устанавливала треноги, которые мы используем для порки, но толку от этого не было, и я был искренне рад, когда мы их всех загнали в казармы в Колиньи. В конце концов, я пришел к выводу, что люди, подвергнутые очень строгой дисциплине, как только их от нее освобождают, могут вести себя хуже самых закоренелых преступников. По крайней мере, так показывает мой личный опыт.

Джек кивнул, сказав: "Да, да, я уверен", но по его тону можно было понять, что, хотя эти слова были вполне справедливы в отношении армии, моряки в целом были совсем другими людьми.

– Пойдемте, милый кузен, – позвала Изабель в открытую дверь. – или ваш кофе совсем остынет.

По дороге с верфи в дом лорда Бармута Джек Обри постоянно ощущал где-то на задворках сознания мрачную, унылую, зловещую тучу, но, несмотря на ее почти осязаемое присутствие, он смог насладиться этим вечером. Ему очень нравились Куини и (хотя и в другом смысле) Изабель. Рассказ Роша тоже пришелся ему по вкусу, и даже его последняя, совершенно мизерная, причина для недовольства – едва теплый кофе – исчезла при появлении нового кофейника, полного крепкого, обжигающе горячего напитка, за которым последовал превосходный бренди.

Но теперь, когда он направлялся к внешним батареям, верфи и, конечно же, к самому городу, мрачные мысли снова вышли на первый план, и пока он спускался вниз, падало и его настроение. Местами дорога, по которой он шел, была вырублена в скале, чтобы обеспечить продвижение тяжелых орудий, и в этих местах почти не были слышны ветер и беспорядочный шум города, хотя он и различал тусклый свет его огней, отражавшийся от высоких, плотных облаков.

Едва он устроился на валуне в одном из таких укромных уголков, как обнаружил, что отдал Рошу последнюю из своих сигар. Это было досадно, но не слишком, и напомнило ему о словах офицера о том, что, когда людей освобождают от строгой дисциплины, они сразу же пускаются во все тяжкие.

– Нет, – произнес он вслух. – Моряки – совсем другое дело.

Он встал, пошел дальше и свернул с прорубленной в скале части дороги на ровный склон холма, и там легкий ветерок донес до него очень громкий, прекрасно знакомый голос Хиггса:

– Нет больше законов военного времени, – кричал матрос, обращаясь, по-видимому, к довольно большой группе людей, собравшихся в еще недостроенном восточном конце Аламеда-Гарденс. – Их больше быть не может. Война-то закончилась. И в любом случае, "Сюрприз" больше не военный, а гидрографический корабль. Ничего они с нами не сделают. Мы свои деньги честно заработали, черт бы их побрал, и можем делать, что хотим. Нет больше военной дисциплины, и мы свободные люди.