Чтение онлайн

Он протягивает руку.

Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты, ждут.

— Пойдём.

Голос ниже, чем раньше, тише, но плотнее.

Я вкладываю свою руку, и он сразу сжимает, не сильно, но так, что отпустить уже не получится просто так.

Он наклоняется ближе, почти к самому уху, дыхание тёплое, с едва уловимой хрипотцой в голосе:

— Теперь моя очередь.

Мы выходим обратно на улицу, и я сразу чувствую — что-то изменилось. Свет стал мягче глубже, тени вытянулись, заполнили пространство между домами. Город как будто опустился ниже, стал тише, плотнее, и в этом полумраке всё выглядит иначе — старее, тяжелее, почти сказочно.

Камень под ногами темнеет, отражая редкие огни. Узкие улицы уходят вперёд, изгибаются, исчезают за поворотами, и чем дальше мы идём, тем меньше вокруг людей. Шум остаётся позади, растворяется, уступая место тишине, в которой слышны только шаги и редкие отголоски чужих голосов.

Я иду за ним, держась чуть ближе, чем нужно. Его шаг уверенный, ровный, он не оглядывается, не замедляется, будто точно знает, куда ведёт.

Мы сворачиваем.

И пространство вдруг открывается.

Кладбище.

Огромное, старое, с кривыми, тёмными надгробиями, которые стоят так тесно, что между ними почти нет проходов. Камень потрескавшийся, покрытый мхом, буквы стерты временем. Деревья нависают сверху, ветви переплетаются, пропуская скудный свет, и от этого всё вокруг кажется ещё глубже, темнее.

У входа — каменный лев.

Тяжёлый, массивный, с потёртой мордой и пустыми глазами, которые смотрят куда-то мимо, сквозь. Он стоит, как страж, и от этого по спине проходит холод.

По телу бегут мурашки.

Непроизвольно.

Странное место...

Слова выходят тише, чем я думаю.

Он не останавливается.

Только чуть поворачивает голову.

— Туристическое.

Голос ровный, будто это ничего не меняет.

Мы идём глубже, между могил, и здесь становится ещё тише. Шаги глохнут в земле, воздух холоднее, плотнее, и кажется, что за спиной кто-то есть, хотя, обернувшись, я вижу только камень и тени.

Он говорит, не сбавляя шага:

— Здесь любят рассказывать одну легенду.

Я смотрю на него, но он не поворачивается.

— Про слепого вампира.

Слово звучит почти обыденно.

— Говорят, он жил здесь. Давно. Потерял зрение, но не перестал охотиться.

Он идет дальше, чуть медленнее, и голос становится ниже:

— Люди думали, что это значит — он ослаб.

Короткий выдох.

Почти усмешка.

— Оказалось — наоборот.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

Он наконец смотрит на меня.

Прямо.

— Он начал чувствовать лучше. Слышать. Запах.

Пальцы на моей руке чуть сжимаются.

— И перестал отвлекаться.

Тишина между надгробиями становится гуще.

— Говорят, он не видел лица.

Его взгляд задерживается.

— Но всегда находил шею.

Мурашки бегут сильнее, липко, под кожей, и тишина между надгробиями давит так, что хочется её разрезать хоть чем-то

— Хорошо, что ты не слепой, — говорю я, почти не глядя на него. — Увидишь, если я начну уходить.

Слова звучат легче, чем ощущается всё вокруг.

Он не останавливается. Только уголок губ едва двигается.

Я услышу раньше.

Голос спокойный, ниже обычного.

Мы идём дальше между камнями, шаги глохнут, воздух становится холоднее. Я всё-таки поворачиваю голову.

А если тихо уйду?

Он смотрит на меня коротко, скользя взглядом по лицу, как будто это уже ответ.

— Не получится.

Я фыркаю тихо, больше чтобы не молчать.

— Самоуверенно.

Он чуть наклоняет голову, будто это его забавляет.

— Практично.

Ещё несколько шагов, и я чувствую, что держусь ближе, чем планировала.

— И часто ты здесь гуляешь? — спрашиваю, уже спокойнее.

Он не сбавляет шаг.

— Нет. Я просто сокращаю путь до дома.

Я смотрю по сторонам — на тесные ряды надгробий, на тени, в которых сложно разобрать глубину.

— Тут жутко...

Он поворачивает голову, взгляд цепляет меня сразу.

— Ты идёшь со мной и боишься камней?

Ну да. Странно выходит.

Мысль цепляется за другую, медленно, лениво, будто и она устала. Он же сам... сделал так, что я его не боюсь. Или не могу. Или не до конца понимаю, что должна. И на этом фоне всё вокруг кажется чужим: камни, тени, пустые провалы между надгробиями — они пугают больше, чем он.

Я думаю об этом, пока мы идём, и не сразу замечаю, как кладбище остаётся позади

Пространство снова раскрывается, становится шире, воздух — легче, но вместе с этим в тело возвращается тяжесть. Шаги становятся менее уверенными, земля будто чуть уходит из-под ног, и мне приходится сосредотачиваться, чтобы просто идти ровно.

Силы заканчиваются внезапно.

Не постепенно — как будто кто-то просто убрал опору.

Я замедляюсь, потом почти останавливаюсь, дыхание сбивается, и приходится сделать усилие, чтобы сказать вслух:

— Мне тяжело идти.

Голос тише, чем я рассчитывала, и это звучит не как жалоба — как факт, который уже не спрятать.

Он останавливается сразу, как будто и не было шага дальше. Рука на моей запястье сжимается крепче, разворачивает к себе без резкости, но так, что я уже не могу сделать вид, что «нормально».

Взгляд скользит по лицу, задерживается на секунду дольше, чем нужно

— Рано.

Голос ниже, тише, чем раньше, но в нём нет раздражения.

Он коротко выдыхает, проводит рукой по волосам, потом возвращает ладонь — уже на затылок, фиксирует, не давая отвернуться.

— Я увлёкся.

Слова звучат глухо, почти нехотя.

Он отпускает, но не уходит, остаётся слишком близко, как будто расстояние теперь — лишнее.

Пальцы находят мою руку снова, сжимают уже иначе — не проверяя, а удерживая.

— Идти не надо.

Коротко.

Он смотрит на меня прямо, без привычной холодной ровности, и на секунду в этом взгляде появляется что-то живое, не сглаженное, не убранное.

Я донесу.

Мне становится неловко раньше, чем я успеваю это осмыслить — мысль только собирается, цепляется за слова, и в этот же момент он уже двигается.