Чтение онлайн

Дариэль в кресле. Как всегда. Спокойный до раздражения, отстранённый, будто это всё проходит мимо него. Он даже не смотрит сразу — даёт им говорить первыми.

Обращённые вышли из-под контроля, — произносит один из сущих глухо, без вступлений.

Пьют без меры. Лезут в людей пачками. Не скрываются.

Второй добавляет, жёстче, с нажимом: — Они ломают баланс. Прямо. И быстро.

Я чувствую, как внутри это отзывается, но не так, как должно. Не раздражением. Чем-то глубже, более тёмным, уже не про правила.

Это ваш мусор, — коротко бросает первый. — Вам и убирать.

Дариэль наконец поднимает взгляд. Медленно. В его лице нет ни спора, ни раздражения — только лёгкая, почти ленивая насмешка, будто его пытаются втянуть в чужую проблему, а он заранее знает, чем всё закончится.

— Не мои, — произносит он спокойно.

Сущие не двигаются.

— Нам без разницы, чьи, — отвечает один из них. — Они обращённые.

Дариэль усмехается едва заметно, будто это его даже забавляет.

Тогда считайте, что я делаю вам одолжение.

Он чуть склоняет голову, как будто действительно размышляет, стоит ли продолжать, и только потом добавляет:

Скажу, где они сегодня собираются.

Тишина в комнате становится плотнее.

Он не встаёт. Не собирается идти. Это ясно сразу — по тому, как он говорит, как держит себя, как даже не предлагает.

— Старый район, — продолжает он лениво. — Ближе к заброшенным складам. Их там будет достаточно, чтобы вам не было скучно.

Слово «вам» он выделяет едва заметно.

Сущие переглядываются.

Один из них кивает.

— Этого достаточно.

Ни благодарности. Ни лишних слов. Они уже собираются.

А у меня внутри в этот момент окончательно срывает.

Не из-за них.

Не из-за баланса.

Из-за того, что это наконец можно направить куда-то.

Голод скручивает жёстко. Злость поднимается вместе с ним, цепляется, усиливает. После неё всё стало другим — резче, хуже, глубже. Любая кровь пустая. Любое движение не туда.

Мне нужно рвать.

Я усмехаюсь, чувствуя, как это почти облегчает.

— Я с вами.

Слова выходят сразу, без раздумий.

Сущие смотрят на меня. Коротко, оценивающе. Они чувствуют это во мне — этот перекос, этот избыток.

Один из них кивает.

— Тогда не отставай.

Я уже разворачиваюсь к выходу.

Потому что если останусь здесь ещё хоть на секунду, в этой тишине, рядом с ним, с этим его спокойствием — я найду, на ком сорваться.

Мы выезжаем почти одновременно. Я держусь за ними, не отпуская ни на метр. Фары режут ночь, дорога пустая, город здесь уже не живёт — только редкие окна, тёмные коробки домов, провалы между ними. Чем дальше, тем глуше становится пространство, как будто само место отступает от людей.

Они тормозят резко

Старый район.

Дом — серый, выжженный временем, с выбитыми окнами, с облупившимися стенами, которых уже нет ни жизни, ни памяти о ней. Пустота, в которую заходят не случайно

Сущие выходят первыми.

И меняется всё.

Это происходит почти мгновенно — движение ломается, тело перестраивается, кости как будто перетекают в другую форму. Через секунду передо мной уже не люди. Огромные. Тяжёлые. Живые до предела. Шерсть тёмная, густая, дыхание горячее, густое, с паром в холодном воздухе.

Запах.

Резкий.

Чужой.

Сильный.

Они скалятся.

И срываются вперёд.

Без команды.

Без ожидания.

Я иду за ними сразу.

Дверь выбивается, почти не встречая сопротивления, и в тот же момент в нос бьёт запах.

Кровь.

Сразу.

Слишком много.

Слишком свежая.

Та, которую не спутать ни с чем.

Я захожу — и мир сужается.

Всё остальное исчезает.

Только это.

Бойня.

Пол в пятнах, стены, разбросанные тела, движение, рваное, хаотичное. Обращённые мечутся, кидаются, но в них уже нет структуры. Они срываются на жажду до такой степени, что перестают быть чем-то цельным. Голод забирает всё — контроль, мысль, даже элементарную координацию.

Они сильны телом, но пусты внутри.

Сущие рвут их быстро.

Чётко.

Без лишних движений.

Я не двигаюсь.

Стою.

Потому что чувствую другое.

Её.

Сначала — как удар.

Запах.

Не такой, как у остальных.

Я поворачиваю голову резко

Слишком резко.

И вижу.

Она.

Соня.

Лежит.

Слишком неподвижно.

Губы синие.

Кожа бледная, почти прозрачная под этим светом.

Шея в крови.

Руки тоже.

И в этот момент всё обрывается.

Я оказываюсь рядом быстрее, чем понимаю, как двигаюсь. Падаю на колени, хватаю её, разворачиваю к себе. Кровь на руках, на одежде, на коже — но это не важно

Ничего не важно.

Соня...

Голос не звучит.

Только выдох.

Я провожу рукой по её лицу — холодно. Слишком холодно. Пальцы скользят ниже, к шее, туда, где должен быть пульс.

Пусто.

Я давлю сильнее.

Ещё.

Ищу.

Секунда.

Вторая.

Ничего.

Меня прошивает.

Я наклоняюсь ближе, почти касаясь лбом её кожи, и в этот момент — есть Слабый.

Почти неуловимый.

Но есть.

Пульс.

Я резко выдыхаю, как будто до этого не дышал вообще. Пальцы сжимаются на её шее сильнее, ткак будто могу удержать его, не дать исчезнуть

Держись...

Глухо.

Сквозь зубы.

Я прижимаю её ближе, к себе, не думая о том, что могу навредить, только о том, чтобы она не ушла. Кровь на мне, её кровь, впитывается в кожу, в одежду, но сейчас это не имеет значения.

Я чувствую только одно она уходит.

И если отпущу хоть на секунду — её не станет.

Я сжимаю челюсть так, что боль отдаёт в виски, и впервые за всё это время во мне нет ни голода, ни ярости.

Руки трясутся так, что я не сразу попадаю по экрану. Кровь на пальцах тёплая, липкая, она мешает, соскальзывает, размазывается, но я всё-таки нажимаю вызов и вжимаю телефон в ухо, почти не чувствуя, как давлю

Гудок тянется слишком долго.

Он берёт.

— Ты там что, уже сцепился с этими дикарями? — голос ленивый, с лёгкой усмешкой, как будто он заранее знает, что услышит, и его это даже забавляет.