Чтение онлайн

— Никто Богоносца не называет злым демоном, — возразил Игнатий, — злые духи бегут от рабов Божиих. Если же ты называешь меня злым для этих демонов, потому что я неприязнен им, тогда я согласен.

— А кто такой Богоносец, — спросил Траян.

— Тот, кто имеет Христа в сердце своем, — отвечал Игнатий.

— Разве мы, как думаешь ты, не имеем в душе богов, которые помогают нам против врагов? — удивленно спросил Траян.

— Лишь по заблуждению величаешь ты языческих демонов богами: един есть Бог, сотворивший небо и землю и море и все, что в них, и един Христос Иисус, Единородный Сын Божий, в царство Которого я желал бы быть принятым.

— Ты говоришь о Том, что распят при Понтии Пилате? — спросил император.

— Да, о Том, — отвечал Игнатий, — Который распял на кресте мой грех вместе с виновником его диаволом, и всю демонскую злобу и лесть.

— Итак, ты носишь в сердце Распятого? — сказал Траян.

— Да, — подтвердил Игнатий.

Тогда император произнес определение отвести Игнатия в оковах в Рим и там предать на съедение зверям для забавы народа.

Услышав смертный приговор, исповедник с радостью воскликнул:

— Благодарю Тебя, Господи, что Ты удостоил меня засвидетельствовать совершенную любовь к Тебе и благоволил связать меня железными узами, подобно тому, как и апостола Твоего Павла.

С радостью он возложили на себя оковы, как будто прекрасное ожерелье из жемчуга, — драгоценное украшение, с которым он желал и воскреснуть в будущей жизни и в слезной молитве, вручив Богу оставляемую им паству, отдался воинам, которым назначено отвести его в Рим.

Путь святого Игнатия к месту мучений стал путем крестоношения и терпения, и вместе с тем — путем славы и торжества христианской веры и ее исповедника. Чтобы римские христиане не возымели малодушного намерения отклонить его смерть, Игнатий в самых трогательных увещаниях просил римских христиан не препятствовать ему соединиться со Христом чрез мученический подвиг. “Боюсь любви вашей, — писал он, — чтобы она не причинила мне вреда... Не делайте для меня ничего, кроме того, чтобы я покорен был Богу... Я пишу всем Церквам и всем свидетельствую, что добровольно умираю за Бога, если только вы не воспрепятствуете. Умоляю вас: не оказывайте мне неуместной любви. Оставьте меня сделаться пищей зверей и посредством их достигнуть Бога; я пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтоб я остался чистым хлебом Божиим. Лучше приласкайте зверей, чтоб они сделались гробом моим, и ничего не оставили от моего тела, дабы и по смерти не быть мне кому-либо в тягость… Простите мне, братие! Не препятствуйте мне войти в жизнь, не желайте мне смерти. Хочу быть Божиим,— не отдавайте меня миру. Позвольте мне быть подражателем страданий Бога моего. Кто сам имеет Его в себе, тот поймет, чего желаю я, и окажет мне сострадание... Живой пишу вам, горя желанием смерти. Моя любовь распялась, и нет во мне огня, любящего вещество, но вода живая и говорящая во мне, изнутри взывает мне: “иди к Отцу”. Молитесь обо мне, дабы я этого достиг. Не по плоти я написал вам это, но по воле Божией”.

Это изумительное послание было написанное 24 августа 107 года…

Он был отведен в Рим в амфитеатр, где зрелища вот-вот должны были окончиться, и предан голодным зверям, которые в одну минуту растерзали и съели его. Они словно выполнили его желание и по смерти никого не обременять: от его тела остались лишь немногие твердые части, которые были собраны верующими и перевезены из Рима в Антиохию.

Согласно сказанию мученических актов, смерть святителя Игнатия последовала 20 декабря 107 года. В этот день и доселе празднуется память его во вселенской Православной Церкви.

Император Траян прожил еще десять земных лет и скончался в Киликии на пути в Рим…

Двести лет спустя великий православный подвижник, Макарий Египетский вопросил найденный им в пустыне человеческий череп, принадлежащий некогда начальнику языческих жрецов:

— Какова ваша загробная участь?

— Как далеко отстоит небо от земли, — со стоном отвечал череп, — так велик огонь, среди которого мы находимся, палимые отовсюду с ног до головы. При этом не можем мы видеть лица друг друга. Когда же ты молишься за нас, мы отчасти получаем такую возможность, и это служит нам некоторым утешением…

Некоторым утешением…

* * *

На следующий день Сергей проснулся с мыслью, что медлить больше нельзя. “Чего зря тянуть? — подумал он, — Лучше побыстрее довести все до конца”. Прежде он планировал закончить дела с квартирой, передать деньги, а потом уже это… но ждать еще неделю вдруг стало невмоготу. Он встал. За окном была ночь и тишина. Он прочитал утренние молитвы и канон Ангелу хранителю, чтобы получить вразумление. Постоял, стараясь уловить первую, самую правильную, — как учат старцы, — мысль и почувствовал, что уверенность идти именно сейчас только укрепилась…

На улице еще не рассвело, и лишь по суетливой спешке прохожих опознавалось начало рабочего дня. Дворники в оранжевых жилетах усердно скребли лопатами тротуары, превращая выпавший за ночь снег в неопрятные темные кучи. Меж их нехитрым инструментарием, в беспорядке разбросанном на дороге, лавировали пассажиры, спеша втиснуться в переполненные автобусы.

Но Сергею садиться в автобус не было необходимости. Идти минут десять — и вся недолга. Дорогой молился — закрутились-завертелись в голове всеваемые врагом помыслы: дескать, одумайся, пока не поздно, остановись!.. Но он решительно вошел в дверь, за которую прежде ступать никогда не стремился. За стеклянным окном сидел дежурный в форме старшего лейтенанта милиции.

— Я хочу сделать заявление о совершенном преступлении, — твердым голосом сказал Сергей…

Дальнейшее немного смазалось в его памяти. Дежурный позвонил, откуда-то появился мужчина и повел его за собой. На ходу ни о чем не спрашивал, и только в кабинете, стандартном в своей провинциально-казенной убогости, приступил к делу. Представился, назвавшись старшим оперуполномоченным отдела по раскрытию преступлений майором Борским, и суконным, не выражающим ни малейшего интереса тоном осведомился:

— Ну, в чем будете каяться, гражданин Прямков? Только предупреждаю, — добавил со строгостью, рассматривая паспорт Сергея, — если будете голову морочить, оформлю на пятнадцать суток. Так и знайте.

Сергею этот опер был не знаком. Вероятно, что работал он здесь недавно, а иначе не могли бы они вот так смотреть друг на друга в первый раз. Был майор Борский лет тридцати пяти, высокий, худощавый, со скуластым, чисто выбритым лицом. Короткие темные волосы были выстрижены сверху плоским блином. Сергею отчего-то он сразу не понравился. Быть может виной тому была его чрезмерная нервозность и издерганность? Или же недобрый взгляд маленьких неопределимых на цвет глаз? Но, с другой стороны, было бы даже и несколько странным ожидать увидеть здесь этакого улыбающегося весельчака-альтруиста.

Сергей, без лишних проволочек, рассказал и об убийстве Павла Ивановича Глушкова, и о той драке в “Баварии”, где он искалечил двух малолеток — о том, что лежало на совести тяжким грузом и мучительно давило…

— Полностью признаю свою вину, — в заключение сказал он, — и хочу понести наказание.

Борский слушал достаточно внимательно. Из этого рассказа вырисовывался образ этакого крутого бандюка, на что сам рассказчик ну никак не тянул: седая шевелюра, борода, бомжеватый прикид, да еще усталый, потухший взгляд. “Байки травит?”, — отбросив последние сомнения, подумал Борский, но когда рассмотрел под мешковатой одеждой мощное молодое тело, заколебался: “А вдруг нет?” Опершись локтями о стол, он то взъерошивал свою обстриженную шевелюру, то усиленно массировал щеки. “Ладно, — решил он, наконец, — проверить недолго” и резюмировал услышанное:

— История ваша, гражданин Прямков, прямо скажем, интригующая. Попрошу вас подробнейшим образом изложить все на бумаге и не забудьте отразить структуру вашей организации, механизмы и схемы взаимодействий с другими ОПГ, отчисления в общак, ну и, конечно, вашу конкретную роль во всем этом. Не торопитесь, пишите подробней, — он положил перед Сергеем несколько листов бумаги и ручку.

— Вы меня неправильно поняли, — Сергей отодвинул бумагу в сторону, — я пришел дать показания на самого себя, это моя личная явка с повинной. Причем тут организация, схемы, чья-то роль? Обо всем этом я ничего не знаю.