Чтение онлайн

“Я сплю? — попытался успокоить себя Фока. — Конечно же, я сплю…” Но это, увы, было совсем не похоже на сон. Скорее на безумие — страшное, неотвратимое и погибельное… Поднимаясь на невысокую насыпь, он поскользнулся, упал в снег и больно ударился о мерзлую щебенку. Коленку сильно саднило, и это неопровержимо свидетельствовало, что все происходит наяву, в реальности. Тем временем, его совершенно неуправляемое тело, шагало по шпалам прочь от переезда. Безумие продолжалось. Рядом с ним невесть откуда появился невысокий человек в треухе, в руках он держал винтовку с примкнутым штыком и что-то угрожающе шипел прямо в ухо. Разум, никак не желающий выползать из плоскости обыденного сознания, предположил, что это боец местного вохра, но как-то шатко и неуверенно. И совсем скоро, когда они вошли в освещенную прожектором зону, это предположение вовсе рассыпалось в прах, потому что обнаружилось, что странный мужичок — пожилой фиксатый цыган с пулеметными лентами поперек груди. Он перестал шипеть, и принялся, развязано кидая пальцы, нести какую-то ахинею: “Балабас тебе, а не бобы… дохал бы себе… папа-Влада будет тебя жучить… а копача зачурают , в натуре…” и что-то еще, совсем уже непонятное. Не смотря на всю внешнюю комичность этой фигуры, веяло от нее необыкновенной нечеловеческой злобой; хотелось отвернуться и больше никогда ее не видеть. Но отвернуться Фока не мог, как и просто даже закрыть глаза. Он видел и боялся; он чувствовал, что тело слабеет от страха, особенно в нижней части живота, где, к великому его стыду, вот-вот готов был зажурчать ручеек.

И все-таки это были лишь семечки-цветочки. Впереди на их пути обнаружилась преграда, в которую они благополучно уперлись. Вернее ткнулся в нее Фока, а цыган бесцеремонно напирал сзади. Это нечто, стоящее на рельсах, было, похоже, обыкновенной дрезиной, и там, укутавшись мраком, восседала некая фигура, похожая на большую бесформенную кучу.

— Что встал, Ермолай? — шипел сзади цыган — пошел вперед, абротник .

— Ну, это ты, скажем, загнул, — прозвучало низким хрипом из темноты. — Конокрад у нас, положим, один — ты! А паренек в этом не был замечен. Это точно известно. Паренек этот наш, нашего корня. Жаль, не повезло ему. А так — наш, наш…

Тут Фока почувствовал, что тело его медленно высвобождается от таинственного плена, и он может шевелить языком:

— Кто вы? Что вам надо?

— Если по правде, — прозвучало из темноты, — то мы твои друзья, лучшие-прелучшие, и нам отрадно твое бесстрашие. Все, видишь ли, боятся Судию, а он нет. Сказал — и нет рядом Ангелочка-охранителя. Услали! А мы тут же рядом! Храбрец! Молодчина! Пятерка тебе! Мы бы тебя тысячу лет благодарили, но, похоже, придется поторапливаться, а то неровен час охранитель твой вернется? Впрочем, поверь, времени нам еще достанет. Более чем…

Тут ночь прорезал жуткий хохот, похожий больше на завывание голодной волчьей стаи.

Фока уже не почувствовал, как вырвался, наконец, на волю ручеек и побежал себе через коленки на заледеневшие шпалы. В это время его грубо втаскивали на дрезину, и в нем от жутких предчувствий все обмерло и оборвалось.

— Мы тебя любим, — с хохотом выкрикивал все тот же ужасный голос, — очень-преочень.

Дрезина сорвалась с места и мгновенно набрала скорость. Обрушившийся шквальный ветер уносил прочь и жуткий хохот, и крики, развеивая их в ночи, но отдельные слова были хорошо слышны, и Фока мечтал сейчас стать слепым и глухим.

— Доставим тебя до самых врат… по высшему разряду… а времени потом хватит…

Впереди из темноты вдруг вырос сноп яркого света, раздался гудок тепловоза, который неотвратимо несся прямо на них... все ближе и ближе… со страшным шумом, под безумный хохот папы-Влады и его, Фоки, дикие предсмертные крики. Когда до столкновения оставались считанные мгновения, дрезина, и его мучители вдруг разом исчезли, а Фока беспомощным мячиком повис в воздухе. В следующую секунду в него ударила тысячетонная стальная бита… Его безжизненное, изломанное тело пролетело не менее пятидесяти метров, и на излете уже врезалось в верхушку старого клена, откуда, спружиненное, упало на крыльцо будки стрелочника, проломив подгнившие доски и до смерти напугав задремавшую было с флажками в руках ночную дежурную…

* * *

Рано утром майор Борский узнал о случившемся из сводки ночных происшествий. У Фоки были с собой документы, и с опознанием трупа проблем не возникло. Причиной смерти предположительно значилось падение со скорого поезда… “Какого рожна он там делал? — ругнулся Борский и тут же задумался: — Как вообще он мог там оказаться, ведь перезванивались часов в восемь, перед моим визитом к Прямкову?”

Он тут же выехал к месту происшествия. Не доезжая переезда, заметил знакомый джип. Двери оказались не заперты, но все, на удивление, цело. Если кто и подходил, то, видно, не решился вломиться в явную машину бандюгана. Теперь все становилось еще более запутанным и странным. “Если машина здесь, — раскладывал факты по полочкам Борский, — то как он мог в это же время быть в поезде? Чепуха”.

Он отпустил служебную девятку и вернулся в город на джипе. С Фокиной машиной решил раскумекать потом, до времени упрятав ее в укромное местечко. А пока надо было разбираться с таинственной смертью самого Фоки, да и Прямкова следовало дожимать. О всем этом Борский размышлял, сидя в своем кабинете, и казалось ему уже, что нет худа без добра. “Вот и джипарем нежданно обзавелся, — удовлетворенно думал он, — и деньгами Прямкова ни с кем не надо теперь делиться. Славно!”.

Только ничему этому не суждено было сбыться. После обеда его арестовала служба собственной безопасности. Он был взят, что называется, с поличным в момент получения взятки, состоящей из двадцати предварительно помеченных стодолларовых купюр: зашел подследственный и вручил, а он, лопухнувшись, принял лично в руки. Вот так! Что ж, и на старуху бывает проруха, а жадность, как известно, фраера сгубила… Зачурали копача!

* * *

Сергея не покидало чувство тревоги. В любую минуту он ждал недобрых вестей от Борского. Навестив отца, уточнил про долг. Как и предполагал — все полуправда. Долг был, но весьма пустяковый — в три тысячи долларов.

— Срочно надо было, — оправдывался отец, — я у Сулеймана и взял, да все не получается вернуть: дела неважнецки идут. Но я ему Фольксваген свой отдал, он вроде как не в обиде. А с прокуратурой — было дело, да быльем поросло. Это с тогдашним областным руководством было связано, все и замяли. Так что едва ли теперь серьезный повод можно найти…

Минул день, другой, третий — никто не беспокоил. “Сам не пойду больше, — решил Сергей, — хватит, исполнил свой долг, явился, донес на себя — пускай теперь поступают, как знают”.

За это время он побывал во всех городских храмах. И в том, — Успения с Полонища, — в который однажды чуть было не вошел. Встретил и того самого парнишку, своего тезку Сергея, который его так любезно приглашал тогда внутрь, и даже познакомился с ним. Постепенно все неприятные ожидания, связанные с майором Борским и Фокой, поблекли и переместились на дальний план. Он получил деньги за квартиру и отвез их в святую Снетогорскую обитель. Причем сделал это так, что никто не узнал его имени. “Господь знает”, — радостно думал он, спускаясь с крутой монастырской кручи на автобусную остановку. Ни Борский, ни Фока так больше и не появились. А он, собственно, не очень-то и удивился. У Бога ведь все возможно…

Эта жизнь, которую он только что медленно для себя открывал, была настолько необъятна, настолько полна светлых благодатных моментов и встреч, что все прочее, относящееся к прошлому, стало маловажным и постепенно просто-напросто умирало. Он жил теперь в маленькой однокомнатной квартирке, устроился на работу дворником и подметал дорожки в детском парке, где, собственно, все для него и началось…

Он выбрал себе духовника. Помня наставление отца Илария, он отнесся к этому очень серьезно. Побывал на исповеди у разных священников, но как только оказался под епитрахилью у этого — понял, что больше никуда не уйдет. Нашел! Он выполнял наложенные епитимии, но совесть нет-нет давала о себе знать и требовала какого-то сугубого наказания за прошлые грехи. “Господи, да будет воля Твоя, — думал он в такие моменты, — если надо, дай мне пострадать, что бы не подпасть более суровому суду”. И дал таки Господь…

* * *

На второй седмице Великого поста, аккурат на сорока мучеников, он, побывав прежде на литургии, отправился на работу. Мел, как водится, в парке дорожки и вдруг увидел, как группа подвыпивших подростков, человек из пяти, пристает к какой-то юной парочке. Слово за слово, началась драка, вернее избиение, потому как силы были совершенно неравны. Сергей бросился разнимать. Просил по-хорошему, пытаясь оттеснить нападавших от растерявшегося и вконец испуганного кавалера. Подростки же в пьяном кураже наседали, впрочем, больше в пустую махая руками: драться никто из них толком не умел. Сергей, без сомнения, разметал бы всю их пьяную компанию в считанные мгновения, — сил и умения для этого было предостаточно… Раньше… Теперь, вместо этого, лишь уговаривал прекратить, больше подставляясь под удары и закрывая собой незнакомого парнишку. Эта его пассивность была расценена малолетками как слабость.