Чтение онлайн

В ПБ знали из сводок обзора не только о тревожных настроениях рабочих и крестьян. Знали о значительном росте забастовок. В мае их было 101 с 6591 участником, в июне — уже 122 с 13426 бастовавшими, недовольными снижением зарплаты и ростом цен, а текстильщики — ещё и рационализацией, вынудившей их перейти работать с двух на четыре и с восьми на 10–14 станков [406] . Но пока высший орган партии и правительство ничего не могли предпринять для улучшения жизни пролетариата, так как им приходилось расхлёбывать внешнеторговые проблемы, вызванные разрывом отношений с Великобританией.

По всем этим причинам (а возможно, ещё и из-за того, что Сталин со 2 июня находился в полуторамесячном отпуске, а Бухарину пришлось буквально на ходу корректировать курс ИККИ) ПБ вынуждено было несколько снизить накал газетной критики лидеров оппозиции. Те же усилили пропаганду своих взглядов. Но об индустриализации, о расслоении крестьянства практически не говорили. Перевели критику в чисто политическую плоскость. Обрушили всю мощь своего полемического таланта, своего ораторского опыта на «внутрипартийный режим».

Именно такой характер носили выступления в ходе демонстрации, устроенной оппозицией 9 июня уезжающему И.Т.Смилге на Ярославском вокзале. Во время прощания не просто со старым соратником Троцкого, но и подвергнувшимся гонениям властей бывшего заместителя председателя Госплана СССР, переведённого за свои взгляды на должность ректора московского Института народного хозяйства им. Плеханова, теперь же переброшенного как можно дальше от Москвы — в Хабаровск, председателем правления Дальбанка.

Такими стали и показания Троцкого 14 и 24 июня президиуму ЦКК, расследовавшему «дело» по обвинению его в нарушении партийной дисциплины, выразившееся в речи при проводах Смилги и в выступлении на 8-м пленуме ИККИ. Показания, вроде бы импровизационные, но в действительности тщательно подготовленные, с подобранными загодя примерами, цитатами [407] .

Троцкий полностью отказался от прежней тактики. Ни слова не сказал о промышленности. Только раз вспомнил о расслоении деревни, да и то лишь для того, чтобы накинуться на Калинина за поддержку «открытого курса на крепкого „середняка”, под которым проходит не кто иной, как кулак и кандидат в кулаки». Долго излагал детали своей биографии, доказывая верность учению Ленина. Подробно пересказал несколько эпизодов Великой французской революции только ради того, чтобы бросить судьям, что лидеры оппозиции спокойно готовы разделить судьбу Робеспьера, гильотинированного во имя окончательного торжества революции.

И всякий раз, о чём бы он ни вёл речь, поминал идейные ошибки членов президиума ЦКК — Н.М.Янсона, М.Ф.Шкирятова, члена Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна А.А. Сольца, членов ПБ Калинина, Молотова, Сталина, Томского.

В чём же конкретно оправдывался, а вернее, обвинял Троцкий партийное руководство?

«Нас обвиняют, — заявил он, — как известно, в пессимизме и маловерии. С чего началось обвинение в „пессимизме”? Это глупенькое, пошлое словечко было выпущено, кажись, Сталиным. А между тем для того, чтобы так плыть против течения, как мы плывём, нужно побольше веры в международную революцию, чем у многих из вас.

С чего началось это обвинение в маловерии? С пресловутой теории о построении социализма в одной стране. Мы не поверили в эту теорию Сталина. Мы не поверили в это откровение, которое имеет своей тенденцией исказить в корне Маркса и Ленина. Мы не поверили в это откровение и поэтому мы — пессимисты и маловеры».

Продолжал. «Мы, оппозиция — „маленькая кучка“ пессимистов и маловеров. Партия — едина, и в ней все — оптимисты и многоверы. Не слишком ли просто? Позвольте поставить вопрос таким образом: карьерист, то есть человек, который домогается личных успехов, пойдёт ли сейчас в оппозицию?.. Вы знаете, не пойдёт… Обыватели, чиновники, шкурники пойдут в оппозицию? Нет, не пойдут. А многосемейные, уставшие рабочие, разочарованные в революции, по инерции остающиеся в партии, пойдут они в оппозицию? Нет, не пойдут. Они скажут: режим, конечно, плохой, но пускай их делают что хотят, я соваться не буду.

А какие качества нужны для того, чтобы при нынешних условиях войти в оппозицию? Нужна очень крепкая вера в своё дело, то есть в дело пролетарской революции, настоящая революционная вера. А вы требуете веры только защитного цвета — голосовать по начальству, отождествлять социалистическое отечество с райкомом и равняться по секретарю. Если ты хозяйственник, если ты администратор — страхуйся через райком или через секретаря губкома…

Кто голосует всегда на сто процентов с вами, кто вчера по приказу крыл Троцкого, сегодня Зиновьева, завтра будет крыть Бухарина и Рыкова, тот никогда не будет стойким солдатом в трудный час революции».

Затем Троцкий перешёл к следующему, не раз ставившемуся им вопросу. «Ленин говорил, — напомнил он, — что мы взяли многое худшее из царского аппарата. А что вы говорите сейчас? Вы создаёте фетиш рабочего государства и хотите освятить данное государство „божьей милостью”… И к этому бюрократическому фетишизму относится моё возражение, вернее, моё изложение ленинского анализа советского государства».

«Если вы впрямь считаете, — продолжал Тоцкий дискуссию, а не показания обвиняемого, — что против указанных мною явлений ничего поделать нельзя — значит, вы признаёте революцию погибшей. Потому что на нынешнем пути она должна погибнуть. Значит, вы и есть настоящие пессимисты, хотя и самодовольные. Между тем поправить положение, изменив политику, вполне возможно…

Нужно, чтобы пролетариат понял, что в известный исторический период, особенно при ложной политике руководства, советское государство может стать аппаратом, через который власть будет сдвинута с пролетарской базы и приблизится к буржуазии, которая затем окончательно отбросит советскую оболочку и превратит свою власть в бонапартистскую. При ложной линии такая опасность вполне реальна.

Без международной революции не построишь социализма».

На втором заседании следственной комиссии ЦКК, 24 июня, Троцкий вернулся к разговору о перерождении пролетарского государства и обюрокрачивании советско-партийного аппарата. Выразил удовлетворение полным согласием с ним Орджоникидзе, признавшим: «Бюрократия за последнее время выросла». Но только такой констатацией не удовлетворился и развил общую оценку.

«Не только увеличилось число бюрократов, — сказал Троцкий, — но правящие круги всё более и более врастают в верхние слои советско-нэпманского общества, создают… два образа жизни… элементы бытового двоевластия (двоемыслия. — Ю.Ж), которое при дальнейшем развитии может превратиться в двоевластие (двоемыслие. — Ю.Ж.) политическое. А политическое двоевластие будет уже непосредственной угрозой диктатуре пролетариата».

Поспешил раскрыть свою мысль: «Огромный слой городского партийно-советского люда до трёх часов (время завершения работы в учреждениях. — Ю.Ж.) живёт как чиновник. После трёх часов живёт как обыватель, либеральничает против ПК, а по средам, после шести часов (когда по всей стране проводились обязательные собрания партячеек. — Ю.Ж.) осуждает оппозицию за маловерие».

Вернулся к изложению своей биографии, но лишь затем, чтобы не столько оправдать свои прежние прегрешения, сколько попытаться обличить генсека. Для того воспользовался кем-то опубликованным в Тифлисской газете «Заря Востока» 25 декабря 1935 года частным письмом Сталина, отправленным 24 января 1911 года из сольвычегодской ссылки малознакомому товарищу по партии В.С. Бобровскому, в котором излил душу лишённого общения и деятельности человека, делился тем, что знал.

«А у нас здесь, — писал Сталин, — душно без дела, буквально задыхаюсь. О заграничной „буре в стакане воды“, конечно, слышали: блок Ленина — Плеханова с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: „Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится”. Это, по-моему, к лучшему».