Чтение онлайн

– Дурак ты, – резонно заметила Галя. – Сжечь надо было папку, пока она тебя сама не спалила.

– Вот ведь, верил, что настанут времена, когда папка пригодится.

– Оставь дочери. Всё равно папка, скорее, важна для завода, а у нас в Башкирии она ни к чему.

На том и порешили…

В дверь позвонили. Гульназ судорожно дёрнула засов.

– Чего вам?

– Вот, заберите, – выдохнул Супня, протягивая ключи от квартиры бабы Нюры. От Супни разило сытостью, силой, здоровьем. Мохнатая шапка надвинута на одно ухо, куртка распахнута, брюки небрежно заправлены в короткие валенки.

– Там всё нормально? – суровым тоном проговорила Гульназ. – Я проверю.

– А Ася выйдет? – Через плечо Гульназ заглядывал в квартиру Марушкин.

– Ей надо Юльку укладывать.

– Так мы её ждём.

– Зачем?

– Хотели в магазин.

– Вот и идите.

– Если Аська не пойдёт, мы ей ничего не купим, – издалека предупредила Верка.

– Попробуйте только! – Гульназ захлопнула дверь.

Юлька уснула, раскинув руки и ноги. Утомлённая теплом, запахом биляша, Ася уснула раньше неё. Проснулась, когда все гости уже ушли. Глядя на сопящую Юльку, чувствовала, что от глухого шёпота за дверями, скрипа половиц, сочного звука закипающего чайника у неё сладко кружится голова, тело погружается в дремотную истому… Но вдруг что-то качнуло её так, что она чуть не упала с кровати.

Широко раскрыв глаза, вспомнила про спектакль, два рубля на конфеты. Кутаясь в материну шаль, выскочила в коридор.

Супня, Марушкин и Верка сидели на ступеньках и что-то весело обсуждали.

– Что, уснула? Хилячка! – опёрлась о стену Верка и нарочито медленно лизнула длинную конфету-сосульку. Видимо, давно уже лизала, карамелька обострилась до острой пики.

– А мне? – спросила Ася.

– Тебя же предупреждали. Не пойдёшь, не получишь, – хохотнул Марушкин.

– Так я же Юльку усыпляла! – обалдела Ася.

Ничего подобного она не ожидала. Во рту появилась горечь, словно ей вновь дали надуть шарик с перцем. От несправедливости стало неловко и больно. Уже приготовилась разораться, обозвать их гадкими словами. Но тут Марушкин из пики-карамельки согнул крючок и зацепил за Веркину губу. Верка вскрикнула, набросилась с кулаками на Марушкина. Супня от души расхохотался.

Ася глубже запахнула шаль и вернулась домой.

– Ты чего? – попалась навстречу Гульназ.

Ася попыталась обойти её стороной и ударилась о ребро шкафа. Когда к обиде добавилась физическая боль, Ася не сдержалась:

– Всё из-за тебя! Из-за тебя всё! Они не дали мне конфет! – всхлипывала она, потом спряталась в ванной.

Вода звучно ударялась о дно, точно желая заглушить рыдания ребёнка. Глядя на воду, Ася постепенно успокоилась. Она не слышала, как Гульназ распахнула дверь и вышла в коридор. Что уж она им сказала, неизвестно, но все трое на следующий день объявили Асе бойкот, они перестали разговаривать, только иногда бросали: «предательница, ябеда, маменькина дочка».

1976

Запах был таким навязчивым, что Гульназ подумала, что окунулась в него с головой. Пахло хвоей и немного нафталином. Смесь масла и скипидара используют для пробуждения швейной машины после долгого простоя. Скипидар разжижает масло для проникновения в самые труднодоступные зазоры, зоны трения. Теперь от такого масла на ткани будут долго оставаться грязные, вонючие пятна. И почему именно сейчас, когда нужно отшивать покрывала с белыми кружевами для Китая? Надо было добавить бензин. Он, конечно же, тянет на себя воду, просто даже из воздуха, и быстро будит коррозию, это страшно для тех машинок, которые долго будут стоять. Но не теперь, когда машинке предстояла долгая утомительная работа. Бензин, конечно, вонючка, и девки недовольны его резким запахом, но он всё равно выдыхается гораздо быстрее скипидара. От бензина масло становится мягким, легко растекается тонким слоем по зазорам и поверхностям.

Иголка тараторила по ткани и в какой-то момент присела, выпустила отработанное масло, нитка моментально пропиталась, протянулась по ткани чёрной кометой.

– Да чтоб тебя! – останавливалась Гульназ, потом долго распарывала, протирала, вдевала чистую нить.

Наладчик спал на скамейке в подсобке, повернувшись боком, подогнув колени.

– Ты? – тыкала ему в лицо тканью с грязной строчкой. – Ты, зараза!

Наладчик тихо мычал, не размыкая век, тянул на голову выцветшую фуфайку. Гульназ прислушивалась к его возне. Потом шла к мастерице.

– Светлана Филимоновна. Вот, смотрите. Уже три покрывала испортила, – предъявила она ткань и комок кружев. – Я так больше не могу. Колька дрыхнет, пьяный.

Светлана Филимоновна понюхала ткань.

– Зачем скипидаром заправила? Ты же знаешь?

– Да не я это. Машкина машина. Поменялась с ней, она ж беременная, запах не выносит.

– Пошли.

Машка сидела за оверлоком. Растопырив локти, плотно прикрывалась от постороннего взгляда.

– Маш, – тихо позвала Светлана Филимоновна, но этого хватило, чтобы Машка вскочила.

– Вы чего?

– Тихо, тихо, – словно от холода, поёжилась мастерица и тут заметила на столешнице ткань. – Что это? – Развернула, встряхнула.

– Пододеяльник детский, обметать принесла. Нельзя, что ли?

– Обметать можно. Я спрашиваю, что это? – мастерица ухватилась за хвост не до конца пришитых кружев. – Откуда это?

– Это моё. Моё. В магазине вчера купила.

Зря, конечно, сказала про магазин, посочувствовала Гульназ бесхитростности Маши. Такие кружева в магазине не достать, только по великому блату, из-под прилавка. Но если мастерица так реагирует, значит, и по блату не достать.

– Ты у меня по статье пойдёшь!

Мастерица стала нервно выпарывать кружева, наматывая на кулак.

– Это моё! – взвизгнула Маша, попыталась вернуть пододеяльник. – Я вчера купила, вон Любка докажет. Правда, Люб? Мы ж вчера с тобой целый час стояли в очереди.

Мастерица на секунду молча уставилась на Гульназ, заметив её растерянный вид, с силой оторвала остаток тесьмы.

Маша тихо застонала, ухватилась за низ живота.

– Вот только поэтому, – показала мастерица на живот Маши, – оставляю тебя в живых. А я-то думаю, почему у Машки совсем нет отходов? А она приладилась. Вот стерва! – Светлана Филимоновна шла по цеху, по рядам между машинок, размахивала руками, шумно дышала тяжёлой грудью. Вдруг услышав непонятную тишину и поняв, что цех стоит, разоралась во всё горло: – Чего уставились? Работайте!

Когда за мастерицей дверь в каптёрку захлопнулась, Маша обернулась к Гульназ.

– Ты меня сдала?

– Ты дура?

– Захлопнись, – наступала Маша на Гульназ. – Это ты дура! Я скоро твоей дочке рожу братика или сестрёнку…

…Гульназ проснулась с ощущением, будто в голове живёт крокодил и тихо пожирает её мозг. Она повернулась на другой бок, носом уткнулась в пыльный ковёр на стене, натянула одеяло на голову. Не размыкая век, пыталась развидеть утиную походку Машки, как она, громко хохоча и широко виляя задом, шла среди ухмылок и презрительных взглядов, которые предназначались Гульназ. Она только вторую неделю как вышла из декретного отпуска и не узнавала цех, фабрику, девчонок. Словно по углам образовалась чёрная плесень, всё металлическое охватила ржа, а воздух переполнился смертельным вирусом презрения, зависти и недовольства. Все девчата угрюмые, молчаливые, словно шили не пододеяльники с весёлыми кружевами, а саваны с пятнами тлена.