Чтение онлайн

— Мы дома, — ответили изнутри.

Голосок тоненький. Детский. Да это же его родненький Дидар! Его голос!

Казтай размяк, ему так захотелось сказать Дидару что-нибудь ласковое и теплое-претеплое! Но мямля Ка-зекен, который обычно не мог и двух слов связать, в такой затруднительный момент, как сейчас, и вовсе потерял дар речи.

— Где Акдаулет? — спросил он наконец.

Назвать учителя «папой» язык не повернулся.

— Папа с мамой ушли в гости, — ответил Дидар.

— А кто дома?

— Мы вдвоем с Айнур...

«Какой приятный голосок!» — растаял Казтай. Ему хотелось, чтобы Дидар разговорился, но, похоже, ребенок будет молчать, если не задавать вопросы. А до каких пор он может задавать беспричинные вопросы, и вообще, по силам ли Казтаю находить для них повод?.. Беседа быстро исчерпала себя.

Тем не менее, Казтай не ушел и кружил у окна. Прикладывал к ставням то одно, то другое ухо, прислушивался к тишине и вдруг начинал отчетливо что-то слышать — то ли биение собственного сердца, то ли дыхание Дидара.

— Родной мой, ых... ых... — выдохнул он в голос, с трудом подавляя рыдания.

— Кто это? — спросил изнутри Дидар.

— Ых... ых... родненький мой!

— Кто это?

Послышался испуганный плач маленькой Айнур.

— Какой у тебя сладкий голосок, кровиночка моя! — едва не прослезился Казтай.

В это мгновение раздался оглушительный грохот выстрелившего ружья. Оконное стекло задребезжало.

Приникший ухом к ставням Казтай с перепугу поскользнулся и упал. Слава Богу, ангел-хранитель спас — пуля пролетела мимо. Отряхнув о колено скатившийся с головы борик, он надвинул его на лоб и не оглядываясь поспешил домой.

* * *

Вот и с того памятного вечера уже промчалось две зимы и два лета. Но ничего не изменилось. И Дархан, и Дидар... оба кажутся Казтаю только его родными сыновьями. Порой они представляются ему двойняшками, и будто бы он временно отдал одного из близнецов на воспитание совершенно незнакомому, чужому человеку...

Выйдя из дома Оралбека, Казтай долго шатался по улицам по колено в грязи. Дождь и не собирался утихать, нудно моросил, лишая терпения. Ноги сами повернули к деревянному памятнику, высившемуся на гребне холма, к тому самому, что старик Амир соорудил в честь погибших на войне. Дождливой ночью и бедняга солдат выглядел жалким — весь мокрый и грязный с ног до головы. Как-то помрачнел, будто мается от одиночества.

Может, потому, что слишком долго бродил под ночным дождем, яд поднявшейся в груди горькой желчи понемногу отхлынул. Что ж, пора домой...

Когда Казтай с наполовину заляпанными грязью сапогами, мокрый до нитки вошел в дом, вернувшаяся с сенокоса Нурлытай еще не спала. Сидела в передней и штопала детскую одежду. У Казтая потеплело внутри от мысли, что жена, дожидаясь его, не ложится. Довольный, он оскалил зубы в улыбке.

Взглянув из-под бровей на мужа, Нурлытай тут же спросила:

— А где зуб?

– Что?

— Где зубная коронка, говорю?

— Какой еще зуб?..

Всем телом Казтай развернулся к висящему над рукомойником разбитому зеркалу, открыл рот и пересчитал зубы.

— Я о золотом зубе говорю... где он? — опять заладила свое Нурлытай.

Казтай пересчитал зубы еще разок — все, вроде, на месте, но золотого действительно нет.

— Утром, когда я уходила на сенокос, он был... Куда ты его дел?

Ему не понравилось настойчивое ворчание жены, начавшей посреди ночи «оплакивать» какой-то зуб. Молча метнул плевок в стоявший под умывальником таз и ополоснул рот.

— Я спрашиваю тебя, где зуб?.. Потерял?

Не зная, что ответить, Казтай вновь оскалил зубы и глянул в разбитое зеркало.

— Наверно, проглотил вместе с тем, что ел?

Казтай молчал. Он и сам не понимал, куда бесследно

исчез его золотой зуб. Погладил щетинистый подбородок и огорченно подумал: выходит, он напрасно его, проклятый, вставлял? И куда в тот раз понесло Казтая, ведь ничего такого не требовалось — все его тридцать два зуба были здоровы и на месте...

— Что ты скромничаешь? Чем ты хуже других? Ты тоже должен стать современным и модным джигитом! — уговаривала его Нурлытай.

А когда все-таки уломала, потащила за руку в районную поликлинику, где ему и надели на один из передних резцов золотую коронку. Никаких особых перемен после появления у себя этой коронки Казтай не заметил. Лишь изредка, когда нападало настроение, он старательно скалил зубы, чтобы сверкнуть ею на людях, потому что в душе понимал: золотая коронка поставлена для красоты, и его долг почаще демонстрировать золотой зуб в широкой улыбке. Но кто же предполагал, что находящийся у него во рту и столь «почитаемый» зуб неожиданно потеряется!

— Или раззявил рот и, пока считал ворон, позволил кому-то украсть его? — не унималась Нурлытай, продолжая выдвигать свои немыслимые предположения.

Да-а, оказывается, и его жена из тех женщин, которые, уж если вопьются, не успокоятся, пока до крови не продырявят. И как только Казтай не заметил этого раньше?

— Нет! — рявкнул он.

— А где же тогда потерял?

Казтай недоуменно приподнял плечи.

— Куда ты ходил?

— К деревянному памятнику.

— Куда?

— К памятнику старика Амира... Что на холме...

— Под таким дождем?

— Да...

Бросив свое занятие, Нурлытай встала с места и, подойдя к мужу, пробуравила его многозначительным взглядом, как бы говоря: «Выкладывай правду, пока с душой не распростился!» А какие острые глаза у негодницы — насквозь пронзают!

— Да!.. — тверже повторил Казтай, пригладил мокрые волосы и виновато затих, словно нашаливший малыш. — А перед этим был в гостях у учителя Оралбека.

— Что ж ты сразу не сказал?

Казтай, как бы признавая вину, опять примял мокрые волосы. Гладко прилизанные, они теперь блестели, точно их смазали маслом.

— Что вы там ели?

— Водку пили.

— Я не спрашиваю, что пили... Что вы ели?

— Жаркое... с картошкой...

— Перед выходом отсюда ты что-нибудь кушал?

— Нет... Окно чинил. А когда закончил, пришел Оралбек и увел к себе.

Шагнув пару раз, Нурлытай подошла еще ближе. Казтай опасался какого-нибудь шумного скандала, но жена лишь мягко велела:

— Раздевайся!

Он послушно разделся, причем Нурлытай ему помогала, а мокрый плащ и заляпанные грязью сапоги тут же вышвырнула в сени.