Чтение онлайн

Тем не менее, хотя можно отметить, что подобный «антикоммунистический» пыл никогда не поддерживался в Западной Европе, а в тех случаях, когда его подозревали в «охоте на ведьм», антифашисты в Европе не всегда были на пустом месте — и этот факт привносит еще один слой сложности в социальные проблемы Европы. В Соединенных Штатах популярное протестное движение любого рода, включая то, которое связано с иммиграцией или исламом, скорее всего, привлечет несколько эксцентричных или даже сумасшедших людей со странными знаками. Но оно редко будет состоять из настоящих нацистов, тем более на первых порах. Когда в 2004 году голландский депутат Геерт Вилдерс отделился от Либеральной партии Нидерландов (VVD) из-за того, что VVD поддержала вступление Турции в ЕС, он создал собственную партию. Партия за свободу (PVV) получила девять из 150 мест в парламенте Нидерландов на своих первых выборах в 2006 году. Опросы общественного мнения в 2016 году показали, что эта партия является самой популярной в Голландии. Несмотря на растущее число членов парламента, Вилдерс до сих пор остается единственным действительным членом своей партии. Когда партия только создавалась, Вилдерс сам позаботился о том, чтобы так и было. Ни представители общественности, ни, в конечном счете, члены парламента от его собственной партии не могли вступить в партию. При этом Вилдерс лишился значительных сумм государственного финансирования (которое в Голландии увеличивается с ростом размера политической партии). Единственная причина, по которой Вилдерс решил организовать партию именно таким образом, заключалась в том, объяснял он в то время в частном порядке, что если бы он сделал партию членской, то первыми в нее вступили бы те немногочисленные скинхеды, которые существуют в Голландии, и из-за них следующие группы людей не смогли бы в нее вступить. [222] Он не хотел позволить крошечной части настоящих неонацистов разрушить политические перспективы целой страны.

Это указывает на глубокую проблему современной Европы и представляет собой серьезный вызов для любого движения людей, готовых бросить вызов вопросам, которые стоят на первом месте в европейской проблематике. Та же история повторяется в парламентских партиях и уличных движениях. Когда Томми Робинсон создал EDL, ему вскоре сообщили, что настоящий нацист, находящийся за границей, настаивает на том, чтобы прийти и взять движение под свой контроль. Робинсон отказался, рискуя собой, и большую часть своего времени в EDL потратил на то, чтобы не допустить таких людей в движение, не считая того, что ему когда-либо отдавали должное за эти шаги. Также нередко отмечалось, что осуждение за нападение в 2011 году было вызвано тем, что он ударил головой человека, который, по его словам, на самом деле был неонацистом. Если средства массовой информации и политики заявляют, что движение является крайне правым, оно, конечно, будет привлекать крайне правых людей, даже если организаторы искренне пытаются избавить движение от таких людей. [223] Но также и то, что в европейских странах существуют небольшие движения настоящих расистов и фашистов.

Все это ставит перед Европой множество вопросов. Краткосрочным ответом тем, кто возражает против последствий массовой иммиграции, было отстранение их от участия в дискуссии, называя их расистами, нацистами и фашистами. Если было признано, что по крайней мере некоторые из тех, кого так называли, не заслуживали такого ярлыка, то это, очевидно, считалось ценой, которую стоило заплатить. Но что делать политическому классу и средствам массовой информации, когда они обнаруживают, что взгляды, которые они пытались вывести за пределы политического поля, на самом деле являются взглядами большинства населения?

Один из путей к ответу — рассмотреть, что могут сказать или сделать «обычные» люди, возражающие против массовой иммиграции в их общество и некоторых негативных последствий, которые она влечет за собой. Как выглядело бы достойное движение, выражающее подобную озабоченность? Будет ли в нем хоть один представитель рабочего класса? Должны ли все участники иметь высшее образование, или люди без высшего образования могут выражать озабоченность тем, в каком направлении движется их страна, не будучи при этом «нацистами»? В 2014 году канцлер Меркель могла бы сама начать этот процесс. Вместо того чтобы использовать свое новогоднее послание для осуждения Pegida за холод в сердце, она могла бы сказать немецкому народу, что салафиты и другие радикалы, против которых Pegida себя провозгласила, имеют самый ужасающий холод в сердце — проблема, на которую немцы должны найти ответ, не отвергая при этом всех беженцев в мире. То же самое произошло и с реакцией немецкого политического истеблишмента на недавно созданную Alternative fur Deutschland. Концентрация на атаке взглядов и сторонников AfD при одновременном усилении причин их беспокойства была глубоко краткосрочной политикой. Однако атаковать все проявления беспокойства, не обращая внимания на их причины и никак не сдерживая их — атаковать вторичную проблему, а не первичную — стало в эти годы европейской привычкой и признаком грядущих серьезных проблем.

Европейские СМИ страдают тем же недугом. Восприняв фетву Рушди, датские карикатуры и уроки Charlie Hebdo как никто другой, европейские СМИ знают, что углубление в исламскую тематику сопряжено не только с физическим, но и с репутационным риском. Пока они прикрываются защитой «хорошего вкуса» в таких вопросах, все время находятся более легкие темы, к которым они могут вернуться. В частности, «подъем крайне правых» — это такой журналистский троп, что о крайне правых говорят, что они поднимаются даже тогда, когда они терпят крах, как это было в Британии в последнее десятилетие. Тем не менее этому мощному тропу часто придают дополнительную окраску, например, когда о правых или ультраправых говорят, что они «на марше». Утверждение в заголовке: «Крайне правые на марше по всей Европе» в последние годы используется очень часто, независимо от того, являются ли люди, о которых идет речь, правыми или нет. Как заметил писатель Марк Стин во время возвышения Пима Фортуина в 2002 году, «Гей-профессионалы на марше» просто не имеет того же звучания. [224]

В то же время навязчивая идея о якобы распространенности европейского расизма означает, что в любой день в новостях доминируют подобные вопросы. В любой обычный день, выбранный наугад в любой точке Европы, можно увидеть заголовки, подобные тому, что был на первой странице голландской газеты de Volkskrant летом 2016 года: «Hoe racistisch is Nederland» («Насколько расистскими являются Нидерланды?»). [225] Ответ обычно «очень», и ответственность за любые неудачи в интеграции или ассимиляции возлагается непосредственно на европейцев. Таким образом, европейцев обвиняют в том, что с ними происходит, лишают возможности возразить, а взгляды большинства выставляют не просто опасными, а маргинальными. Из всех европейских стран, пытающихся провести этот эксперимент, Швеция — одна из самых интересных, не в последнюю очередь потому, что в ней наиболее жестко соблюдается политический и медийный консенсус из всех стран Европы. Несмотря на это или благодаря этому, политика в этой стране меняется быстрее, чем где бы то ни было.

На первый взгляд может показаться, что ситуация в Швеции отличается от ситуации в других европейских странах. Единственная страна, в которой в 2015 году уровень иммиграции был сопоставим с Германией, Швеция, в отличие от Германии, не кажется придавленной грузом своей истории. Напротив, она представляет себя на условиях своего политического класса: как либеральная, благожелательная «гуманитарная сверхдержава». Этот самый северный форпост Европы с населением менее 10 миллионов человек славится своими расходами на социальное обеспечение, высокими налогами и высоким качеством жизни. Но проблемы, с которыми она столкнулась в связи с иммиграцией, такие же, как и везде.

Как и во всей Европе, после Второй мировой войны Швеция начала принимать трудовых мигрантов. Периодические волны беженцев в годы коммунистического правления в Восточной Европе (в частности, в 1956 и 1968 годах) убедили многих шведов в том, что они не только могут принять этих людей, но и успешно их интегрировать. На протяжении всего этого периода репутация Швеции как безопасного убежища для лиц, ищущих убежища, росла и способствовала укреплению самооценки страны, а также ее имиджа во всем мире.

Однако под этой оболочкой скрывается другая правда. Хотя на первый взгляд может показаться, что Швеция принимает мигрантов из искренних и беспристрастных побуждений, чувство вины перед Европой в шведском обществе прослеживается лишь более тонко, чем у ее южных соседей. Имея минимальную колониальную историю, страна не испытывает серьезного наследия колониальной вины. А сохранив нейтралитет во время Второй мировой войны, она не испытывает вины за военные действия. Однако чувство вины все еще витает вокруг тех лет. Хотя Швеция преподносит свой нейтралитет как пример высокой морали, чем дальше мы отходим от 1940-х годов, тем более позорным становится этот изученный нейтралитет. И тем яснее становится, что Швеция вовсе не оставалась нейтральной, как она утверждает. Не только потому, что она позволила поездам с нацистами и припасами проехать через свою территорию во время оккупации соседней Норвегии, но и потому, что она снабжала Германию сырьем, которое позволяло нацистам продолжать воевать.

Послевоенные события нанесли новые удары по самоощущению страны. Одним из небольших, но значимых эпизодов стала экстрадиция из Швеции солдат из стран Балтии, воевавших против Советов. Урок для шведов заключался в том, что возвращенные беженцы могут стать таким же моральным уродом, как и беженцы, которых не принимали в первый раз, в то время как беженцы, оставшиеся в Швеции, должны быть безусловным благом. Так думали шведы какое-то время.

Гордость Швеции по поводу ее способности быть безопасным убежищем для ищущих убежища в мире начала меняться в 1990-х годах, когда страна приняла десятки тысяч беженцев, спасающихся от войн на Балканах. Впервые эти беженцы принесли с собой серьезные социальные проблемы. Боснийские банды стали постоянным объектом шведских новостей. Несмотря на этот предупреждающий знак, темпы миграции в первые полтора десятилетия XXI века росли в геометрической прогрессии. Стремительный рост населения Швеции — в том числе исключительно за счет иммиграции — привел к обычной нагрузке на государственные службы. Согласно официальным данным, в 1969 году численность населения составляла 8 миллионов человек, а к 2017 году прогнозируется 10 миллионов, причем (при нынешних темпах роста) к 2024 году население достигнет 11 миллионов. Это означает, что при нормальном уровне прироста населения Швеция должна будет строить 71 000 новых домов в год, чтобы удовлетворить потребности страны к 2020 году, или 426 000 новых домов в целом к этому времени. [226]

Хотя существует предположение, что шведский народ, как и его политическая элита, всегда выступал за такую миграцию, факты говорят об обратном. В 1993 году газета Expressen нарушила одно из величайших табу шведской политики и опубликовала редкий опрос общественного мнения о реальных взглядах жителей страны. Под заголовком «Выбросьте их вон» газета сообщила, что 63 процента шведов хотят, чтобы иммигранты вернулись на родину. В сопроводительной статье главный редактор газеты Эрик Мёнссон отметил: «У шведского народа есть твердое мнение по поводу иммиграции и политики в отношении беженцев. Те, кто находится у власти, придерживаются противоположного мнения. Это не сходится. Это бомба общественного мнения, которая вот-вот взорвется. Вот почему мы пишем об этом, начиная с сегодняшнего дня. Рассказываем все как есть. Черным по белому. Пока бомба не взорвалась». Словно в подтверждение его слов, единственным результатом этого опроса стало то, что владельцы Expressen уволили главного редактора газеты.