Чтение онлайн

Еще до Первой мировой войны в европейском искусстве и музыке — в Германии больше, чем где бы то ни было, — наметилась тенденция к переходу от зрелости к перезрелости, а затем к чему-то другому. Последние австро-немецкой романтической традиции, примером которых были Густав Малер, Рихард Штраус и Густав Климт, казалось, почти уничтожили себя, достигнув такого уровня зрелости, за которым не могло последовать ничего, кроме полного распада. Дело было не только в том, что их тематика была настолько одержима смертью, но и в том, что традиция чувствовала себя так, словно ее нельзя было растянуть еще больше или внедрить еще больше инноваций, не сорвавшись. И она сломалась: в модернизме, а затем в постмодернизме. Есть ощущение, что с тех пор успешное европейское искусство, и в частности немецкое, стало возможным только благодаря существованию на обломках, образовавшихся в результате этого взрыва. Иного выхода никто не нашел.

Крупнейшие визуальные художники послевоенной Германии провели свою карьеру, работая на обломках катастрофы своей культуры. Независимо от того, прославляют ли их за то, что они ее преодолевают, или же они преодолевают ее для того, чтобы их прославляли, заметно, что самые известные художники Германии остаются погруженными в эту катастрофу. Например, карьера Герхарда Рихтера, родившегося в 1932 году, началась в 1960-е годы с серии работ маслом на холсте, перерисованных с фотографий. Некоторые из них было легче начать интерпретировать, чем другие. Среди наиболее очевидных и известных — призрачная картина с фотографии слегка перекошенного человека в плохо сидящей нацистской форме под названием «Дядя Руди» (1965). Другие картины явно имели не менее зловещую тематику, даже если зритель не знал точно, что это за тема. На картине «Герр Хейде» (1965) изображен лишь пожилой мужчина, направляющийся в здание, а рядом с ним — полицейский. Но даже если бы мы ничего не знали об этих именах, нам вряд ли нужно было бы рассказывать, что Вернер Хейде был врачом СС, который был пойман после почти пятнадцати лет бегства и повесился в тюрьме. Другие фильмы, такие как «Семья Лихти» (1966), еще больше размывают границы. Кто перед нами — семья преступников или жертв? Они жили в те годы. Должно быть, с ними что-то случилось. Помимо технического мастерства, достижение Рихтера заключается в том, что через эти зачастую маргинальные кадры он передает тот факт, что над всем нависает тень эпохи, которую они изображают, и эпохи, в которую они были созданы. Над всей культурой, словно туман, лежит слой вины и упреков. [239]

То же самое можно сказать и о творчестве Ансельма Кифера. Он родился через тринадцать лет после Рихтера, в год окончания Второй мировой войны, и его работы еще более явно посвящены запечатлению великой культуры на обломках ее самоуничтожения. Его огромный «Интерьер» (1981), как и работы Рихтера 1960-х годов, явно фиксирует ужас. В данном случае зритель, впервые увидевший картину, может догадаться по грандиозности помещения и ветхости изображения — разбитый вдребезги стеклянный потолок, разорванные стены в большом зале — что это комната нацистов. Дальнейшее чтение показывает, что на самом деле это один из кабинетов в Новой рейхсканцелярии, спроектированной для Гитлера Альбертом Шпеером. Но ощущение того, что это грандиозный вид (картина занимает около девяти квадратных метров) на комнату, в которой произошло нечто ужасное, столь же очевидно, как вид виновного человека на полицейском опознании. Более поздние работы, такие как Ages of the World (2014), также являются тщательно созданными изображениями разрушения общества. В этом случае выброшенный холст лежит на выброшенном холсте, среди обломков и искореженного металла. Как будто после катастрофы с ней мало что можно сделать, кроме как остановиться на том, что все эфемерно, все может быть разрушено, почти ничего не может быть спасено. [240]

Что последует за этой полной остановкой в традиции, никто не может сказать. Одна из причин, по которой художникам, кажется, так трудно выйти за пределы катастрофы, заключается не только в осознании того, что политика и искусство континента пошли не так, как надо, но и в страхе (почти наверняка самовосхищающемся), что политика пошла не так отчасти потому, что искусство пошло не так. Конечно, это привело бы к определенной сдержанности, а также к страху по поводу того, с чем мы имеем дело.

Пока что мир высшей культуры остается частью более широкой европейской картины преступления. Художники и другие могут разбирать обломки, чтобы понять, что произошло. Но они знают, что любое продолжение этой традиции рискует в какой-то момент разжечь угли и привести к повторению преступления. Единственный ответ — сделать вывод, что случившееся произошло вопреки искусству и что искусство, иными словами, не оказало абсолютно никакого влияния на культуру. Если это так и искусство действительно ничего не делает, то, в конечном счете, культура не имеет абсолютно никакого значения. Это, по крайней мере, одно из объяснений того, почему мир искусства в настоящее время играет в те же игры легкой деконструкции, что и академия. И почему отчасти завезенное из Нью-Йорка искусство, состоящее из шутливой, наивной, ироничной или шутливой неискренности, заполняет так много галерей и продается за такие огромные деньги.

Эти три течения в современном искусстве — паразитическое, призрачное и изумительно неискреннее — не являются отклонением в культуре. Они слишком хорошо представляют культуру. Первое не способно поддерживать себя, второе нагружено таким гнетущим грузом, что любому в конце концов захочется его сбросить, а последнее не имеет смысла. Результаты этого мы можем наблюдать повсюду. Поезжайте в любой из городов, упомянутых в этой книге, и вы увидите, как это происходит. Хотя в некоторых местах концерты проходят как обычно, повсюду наблюдается попытка приспособиться к происходящим вокруг переменам. В Мальме однажды вечером единственный концерт в городе — это концерт в стиле фьюжн, который имеет отношение к фалафелю, что по-своему правильно. Культура должна отражать общество, а общество изменилось. Программы в концертном зале отражают это в той же степени, что и опустевшая синагога. И то, и другое — демонстрация происходящего и адекватное отражение времени, в котором мы живем.

Факт этого перехода из одной культуры в другую — величайшее опровержение предположений последних поколений. Вопреки всем заверениям и ожиданиям, люди, пришедшие в Европу, не бросились в нашу культуру и не стали ее частью. Они принесли с собой свою собственную культуру. И сделали это как раз в тот момент, когда наша собственная культура находилась на том этапе, когда ей не хватало уверенности, чтобы отстаивать свою правоту. И действительно, многие европейцы с некоторым облегчением восприняли такое облегчение от самих себя, с радостью менялись в соответствии со временем, опускали себя или полностью менялись.

Никто, конечно, не знает, что будет дальше. Возможно, этот этап продлится еще очень долго. А может, все изменится, и в этот духовный и культурный вакуум необычайно быстро ворвется нечто новое. Одна из причин, по которой Мишель Уэльбек может стать эмблематическим писателем нашей эпохи, заключается не только в том, что он является летописцем и примером полного нигилизма, но и в том, что он убедительно и убедительно предположил, что может последовать за ним.

Для Уэльбека и его героев жизнь — это одинокий и бессмысленный труд, лишенный интереса, радости или утешения, если не считать случайного минета — как правило, приобретенного у проститутки. Тот факт, что летописец такого существования может быть отмечен своими коллегами Гонкуровской премией и другими наградами, пожалуй, не так удивителен, как то, что этот писатель оказался настолько популярным. На протяжении почти двух десятилетий его книги были бестселлерами на французском языке и в переводе. Когда книги продаются так хорошо — особенно если это качественная, а не папская литература, — это потому, что они должны говорить о чем-то, что касается нашего времени. Это может быть крайняя версия нашего сегодняшнего существования, но даже бодрящий характер нигилизма Уэльбека не был бы столь притягательным, если бы его читатели не испытывали хотя бы отвращения к самому себе.

В его первом крупном романе «Атомизированный» (1998) заложена ставшая фирменной сцена, изображающая общество и множество жизней, не имеющих никакой цели. Семейные отношения ядовиты там, где они не отсутствуют. Смерть и страх перед ней заполняют пространство, которое когда-то было поглощено делами Бога. В какой-то момент главный герой Мишель на две недели ложится в постель и, уставившись на радиатор, неоднократно спрашивает себя: «Как долго западная цивилизация могла бы существовать без религии?». Никакого откровения это не приносит, только еще большее разглядывание радиатора.

Посреди того, что описывается как «депрессивная ясность», нет ни одного момента удовольствия — кроме секса. Кристина, с которой Бруно вел пустой, бессмысленный разговор, прерывает молчание, предлагая пойти на оргию на нудистском пляже. Философское состояние их культуры накрыло их и погрузило в свою бессмысленность. На одном из этапов мы читаем: «В разгар самоубийства Запада стало ясно, что у них нет шансов». Хотя радостей потребительства, конечно, недостаточно, они могут оказаться отвлекающими. В то время как Бруно, по замыслу, должен заниматься организацией погребения или кремации тела своей матери, он играет в «Тетрис» на своем Gameboy. Игра заканчивается, — говорит он и играет «веселую мелодию».

Хотя темы и персонажи «Атомизированного» повторяются в «Платформе» (впервые опубликованной на английском языке в 2002 году), они также находят, на чем сосредоточиться. И снова графический секс, повторения и вариации одного и того же — единственный свет во мраке. Валери, женщина, готовая на все в сексуальном плане с главным героем Мишелем, — удачная находка и источник надежды. Но даже в этом случае гениталии, как становится ясно, являются «скудной компенсацией» за несчастье, краткость и бессмысленность жизни. Однако в «Платформе» героям Уэльбека навязывается другое мировоззрение.