Чтение онлайн

— Ну так казни нас уже и не разглагольствуй почём зря! — от группы бунтовщиков, торговцев, судя по упитанным фигурам и расшитым серебром одеждам, отделился коренастый мужчина со всклокоченной бородой, диким загнанным взглядом и тёмными кругами под слегка раскосыми глазами.

— Смертную казнь следует заслужить, — нарочито жёстко усмехнулся Эйдон. — Ибо в «Жёлтой книге» сказано: «Тот, кто повадками своими подобен зверю, в зверя и превратится»; и сказано далее: «Однако даже зверь дикий не чужд благородству и благодарности; те же, кто не знает ни того, ни другого, подобны червям и, лишившись, слуха и языка, в червей и превратятся». Таково наказание за чёрную неблагодарность: отнять глаза, проколоть уши и вырезать язык, сковать по рукам и ногам и до конца дней поместить в заключение.

— А мы-то здесь причём? — Торговец нервно лизнул губы, а в голосе его проявилась нервная сиплость. — Госпоже не причинили никакого вреда…

— Ты был невнимателен, купец, — сухо заметил Нильсем, который верно понял задумку капитана и сразу же включился в игру. — Иначе заметил бы, что Его сиятельство пока не касался того, как следует поступать с безумцами, осмелившимися причинить вельменно вред. Однако твоё любопытство несложно удовлетворить: в таких случаях наказание распространяется на членов семьи, родственников, друзей и случайных знакомых. Это небыстро, но в конце концов всех их найдут и казнят, после чего вычеркнут из учётных книг и хроник, — так вместе с ними умерли последние воспоминания о преступнике.

Среди подсудимых повисло мрачное молчание. Эйдон флегматично проследил, как с лица бородатого торговца медленно сходит спесь — кулаки его сжались с такой силой, что побелели костяшки пальцев; глаза забегали по сторонам в поисках поддержки. Остальные выглядели не лучше: кто-то, не выдержав, с глухим стуком упал на колени и с немой мольбой протянул к гвардейцам руки. Всё как всегда: от лихого упрямства до глухого отчаяния по-прежнему лежал всего один шаг. Не требовалось ни пыток, ни особого давления — достаточно просто показать перспективу и позволить распалённому воображению довершить дело.

Самое время перейти ко второй части плана.

— И всё же, проведя некоторое время в размышлениях, — небрежно начал капитан, — я считаю верным учесть то обстоятельство, что многих из вас втянули в преступление обманом. Более того, сыграли на лучших чувствах любого подданного Его Величества — на желании наказать ту, кого вы искренне считали самозванкой, и не допустить покушения на честь наших господ. Это достойное устремление, которое заслуживает не наказания, а поощрения.

Ропот удивления, подобно лёгкому бризу, пробежал по толпе. С каждым произнесённым словом он только усиливался: восставшие растерянно переглядывались, обращаясь друг к другу с немым вопросом, не в силах понять, к чему клонит их судья.

— Вельменно строги к себе; суровы и установленные ими законы. Однако они не требуют от своего народа невозможного и допускают, что каждый может ошибиться, несмотря на самые лучшие стремления. В таких случаях обычай требует от судьи проявить известную долю милосердия.

Толпа притихла и подалась вперёд, жадно хватаясь за каждое слово. Эйдон выдержал паузу и торжественно объявил:

— Те из вас, кто не успел совершить иных преступлений, могут рассчитывать на прощение. Молите Великие силы, чтобы оскорблённая вами вельменно вновь посетила Формо и дала вам возможность лично засвидетельствовать своё раскаяние. В противном случае эта обязанность перейдёт к вашим детям — и поверьте мне на слово: у вельменно долгая память, и они всегда возвращаются за своими долгами.

Перья секретарей, уже готовые вывести на пергаментах устрашающий приговор, растерянно замерли в воздухе. Двор крепости наполнился вздохами облегчения и первым, пока ещё совсем робкими улыбками. Эйдон, будь у него возможность, тоже бы улыбнулся: не было сомнений, что отныне прощёные жители Формо будут с готовностью повторять ту версию событий, которая позволила им избежать сурового наказания — а со временем и сами безоговорочно в неё поверят.

Впрочем, далеко не всё было так радужно. Взгляд Эйдона на миг задержался на вспылившем ранее торговце. Как ни старался, капитан так и не вспомнил его лица, из чего следовало, что этот человек был в числе тех, кто получил прощение. Между тем коренастый бородач, хоть он и растерял изрядную долю гонора, не выглядел особенно счастливым. Скорее наоборот — подозрительно щурил глаза и бросал недовольные взгляды в сторону веселящихся односельчан. Почувствовав на себе внимание Эйдона, торговец заставил себя поклониться, и почтительной скороговоркой забормотал:

— Да продлят Великие силы дни наших господ и покровителей, добродетельных и милосердных. — он выпрямился и посмотрел Эйдону прямо в лицо. — И пусть я рискну лишить себя как первого, так и второго, я позволю себе заговорить о том, о чём предпочли позабыть другие. Или Его сиятельство прикажет мне замолчать? — с вызовом закончил он и, не обращая внимания на раздающиеся со всех сторон шиканья, скрестил руки на груди.

— Продолжай, — Эйдон сделал пригласительный жест. В каком-то смысле этот упрямый торговец, сам того не ведая, играл ему на руку — позволял всё прояснить и заранее пресечь будущие сплетни и кривотолки.

Бородач выступил вперёд и раздражённо повёл плечом, словно отмахиваясь от раздающихся со всех сторон предупредительных шорохов, шиканий и покашливаний; обернулся, обводя односельчан презрительным и слегка насмешливым взглядом, после чего резко развернулся на пятках и бросил в сторону Эйдона:

— Я видел! Прошлой ночью госпожа поймала летящий в неё камень с такой лёгкостью, словно тот сам бросился ей в руки. Тогда я сказал себе: «Госпожа обучалась владению оружием», и этим объяснил себе её ловкость. Но рука, Ваше сиятельство! Рука, которая попросту исчезла, когда госпожа прикоснулась к амулету почтенной Киды! Амулет не ошибается. А чем объяснить то, что госпожа бесследно исчезла и тут же появилась в другом месте? И наконец, клянусь всеми Великими силами, куда пропала госпожа и её слуга?

— Не слушайте его, Ваше сиятельство, — с дрожью в голосе заговорила бледная женщина из мастеровых, одетая в тёплую безрукавку из толстой овечьей шерсти. — От страха совсем голову потерял, сам не ведает, что несёт. Все знают, что вельменно доступно больше других…

Эйдон сурово сдвинул брови, и женщина испуганно ойкнула и тут же смолкла, ухватившись за рукав бородатого торговца. Впрочем, внутренне капитан удовлетворённо улыбался: хорошо, если этот вопрос, как и ответ на него, прозвучит сейчас, а не через пару дней после того, как гвардейцы отправятся в путь.

— Ты глуп, если не сумел разгадать этого самостоятельно, — надменно усмехнулся Эйдон, продолжая играть свою роль. — Разумеется, Её светлость сведуща в магии, как ещё она смогла бы сражаться с чудовищем? Её слуга и помощница также не лишена дара и таланта.

— Но… но ведь амулет… — упрямо твердил торговец. — Я же сам видел, как…

— Иллюзия. Сразу несколько, если точнее; амулет нарушил конструкцию — со стороны это порой выглядит самым причудливым образом, — с неколебимой уверенностью профессионального афериста заявил Нильсем. — Или ты думал, вельменно станет дожидаться, пока какой-нибудь свинопас не дотянется до неё вилами? Достаточно и того, что Её светлость проявила невероятное терпение, пытаясь вас образумить. Что ж, оказалось, вы не способны услышать голос разума… Радуйтесь, что госпожа из доброты своей предпочла отвести вам глаза и немедленно покинуть Формо в сопровождении своей спутницы и доверенного гвардейца, а не испепелила вас на месте.

Рыжебородый не ответил — только разглядывал гвардейцев заметно округлившимися и остекленевшими глазами. В этот момент до него, кажется, дошло, что, как бы ни хотелось обратного, покушение на вельменно было абсолютно реальным и что двух мнений на этот счёт быть не могло. Несколько мгновений спустя бородача, к которому так и не вернулся дар речи, подхватили под руки и проворно спрятали в толпе — очевидно опасаясь, что тот вновь попытается сболтнуть лишнее.

В дальнейшем суд вершился быстро и без проволочек. Мужчина, первым бросивший в вельменно камень, получил тринадцать ударов плетью, после чего его на два года должны были заключить в колодки. Своим весом эта неповоротливая и невероятно неудобная конструкция не только постоянно напоминала заключённому о его преступлении, но и не позволяла ему выполнять даже самые простые действия: ни переодеться, ни помыться, ни почесать за ухом — и даже то, сумеет ли он поесть, целиком и полностью зависело от милости соседей и случайных прохожих. На что, впрочем, можно было рассчитывать далеко не всегда, поскольку преступление и приговор осуждённого обычно вырезали с обеих сторон деревянных брусьев, образующих верхнюю и нижнюю часть колодок.