Таинственный посох
Шрифт:
А каково же будет тогда тем, кто без зазрения совести брал и берет чужое? Не возвращая. Не останавливаясь. Не каясь…
Какой ответ будут они держать (и зачастую уже держат) здесь, на земле? А главное – там, в Вечной жизни…
Мать и сын
Подошла Мария Степановна после службы к священнику. Благословилась как положено. И со слезами на глазах говорит:
– Батюшка! Отец Михаил! Помогите! Сын у меня погибает, а я ничем не могу ему помочь!
– А в чем, собственно, дело? – с участием посмотрел на нее священник. – Он что, серьезно болен?
– Да нет, здоров как бык! – даже отмахнулась от этих слов женщина.
– Тогда, значит, пьет?
– Случается иногда, особенно по светским праздникам да когда дружки позовут. Но меру свою знает! Во всяком случае, пьяным я его, слава Богу, еще никогда не видела!
– Гм-м… – задумался вслух священник. – Тогда что же он у тебя – блудит? то есть гуляет?
– И это тоже бывает. Но – хуже, батюшка, хуже…
– Да что может быть хуже, чем этот смертный грех, который уже и за грех принимать перестали? – с упреком покачал головой священник и напрямую спросил: – Он что у тебя – наркоман?
– Боже упаси! – в страхе перекрестилась женщина.
– Так что же тогда с ним?!
– Я ж говорю: гибнет!
– Ничего не пойму! А впрочем…
Священник внимательно посмотрел на женщину, прищурился, что-то припоминая, и сказал:
– Сына твоего я немного знаю, порой встречаю на улице. А вот в храме ни разу не видел.
– Вот в том-то всё и дело…
Мария Степановна прижала ладони к груди и зачастила:
– Я старая, глупая, как у нас веру в стране разрешили, то и в церковь пошла. И молитвам на церковнославянском научилась. Правило утром и вечером читаю. Исповедуюсь, причащаюсь…
– Это я знаю, ты про дело, суть говори! – слегка поторапливая женщину, кивнул священник.
– Вот я и говорю. Я, грешная, по милости Божией, спасаюсь. А он, полную школу, а после нее институт окончивший, такой ум имеющий, что на работе эти, как их… компьютерные программы составляет, ни в какую не хочет! Уж я и так с ним, и эдак! Каждую вашу проповедь, когда после службы домой возвращаюсь, пересказываю. Так нет – сразу же начинает зевать и обрывает на полуслове. Книги духовные, с закладками в нужных местах, словно невзначай – то на прикроватную тумбочку, то на стол перед едой – он у меня, когда ест, уж очень читать любит – подкладываю. Только он их – всегда в сторону и за свои бульварные романы опять принимается. Я к нему и лаской, объясняя, как хорошо спасенным в раю, и с угрозами про ад. А он знай себе только смеется. В раю мне, говорит, пожалуй, скучно будет. Уж если тут того нельзя да это не делай, то представляю, что будет там, да еще на целую вечность. Нет, я лучше, если он и правда есть, в аду, со своими привычками и друзьями!
Женщина горько вздохнула и, безнадежно махнув рукой, продолжила:
– Уж я ему объясняла, что это он так про ад говорит потому, что даже представления не имеет, каково там на самом деле. Ну, помните, как вы в проповеди говорили однажды: что самые жгучие, страшные, жуткие муки на земле не сравнить с самой малой мукой в аду! Что она гораздо нестерпимей, сильнее…
– Это не я, это святые так говорят. Я только повторил… – строго приподнимая указательный палец, уточнил священник.
– Ну, а я, как уж могла, – вас… – прошептала Мария Степановна и беспомощно развела руками. – Ну что мне еще сделать? Каждый день говорю ему о вере и Боге, и никакой пользы! Скорее, даже наоборот…
– Так вот оно в чем дело!
Священник внимательно посмотрел на женщину и чуть приметно усмехнулся в густую бороду.
– Ты ведь, Мария Степановна, совсем не то делала!
– Как это? – не поняла та.
Священник немного помолчал, словно вспоминая нужные, скорее всего, тоже почерпнутые у святых слова, и весомо сказал:
– А то! Ты говорила с сыном о Боге. А надо было – с Богом о сыне! Уразумела?
– Да… кажется… Я попробую! – кивая, проговорила женщина.
И вместо того чтобы, как обычно, заспешить домой, к сыну, купив самую большую свечу, медленно направилась к светлой чудотворной иконе Спаса Нерукотворенного…
…Что было дальше – это уже отдельная история.
Главное, что через два-три месяца Мария Степановна снова, только на этот раз перед службой, когда вот-вот готова была начаться исповедь, подошла к отцу Михаилу. И они снова побеседовали. Но на этот раз не так долго. И не только потому, что священнику пора было читать подготовительные к таинству молитвы.
Всё дело было в том, что за ее спиной стоял, переминаясь с ноги на ногу и с непривычки осматриваясь по сторонам в храме… ее сын.
Раскаяние
Обиделась Алевтина на родителей. Не на шутку обиделась.
Она, будучи в разводе и имея двух сыновей, трех и семи лет, всё время хотела быть самостоятельной. А они никак не позволяли ей этого. Всё время указывали – что делать, как жить. Многое, в том числе встречи с мужчинами, запрещали. И даже не разрешали поменять квартиру и переехать в другой город, в котором жил ее младший брат. Горячий, давно уже делавший всё, что хотел.
И вот в то самое время, когда и подходящая квартира нашлась – брат, несмотря на то что был на инвалидности, лично съездил на другой конец города и осмотрел ее, – и жильцы были согласны на обмен, родители категорически и окончательно высказались против.
Для этого они даже нагрянули к Алевтине домой. И тут разгорелся такой скандал, что после их ухода та сгоряча написала письмо брату.
В нем она высказала все свои накипевшие обиды, пожаловалась в самых громких, насколько могла вытерпеть бумага, тонах на родителей. Что они постоянно опекают ее, связывают свободу… Желают, чтобы она жила только так, как считают нужным они… А какое, собственно, имеют на то право? Ведь она давно уже не то что совершеннолетняя, а взрослая женщина. Сама – мать!
Исписала так Алевтина несколько страниц. Аккуратно, для надежности, вывела своим учительским почерком на конверте адрес. И не мешкая, выбежав на улицу, бросила его в почтовый ящик. Благо тот прямо на углу их дома висел.
Бросила – и тут же схватилась за голову.
«Что ж я наделала?!» – подумала она с самым горячим, сердечным, но, увы, запоздалым раскаянием.
Точности ради нужно сказать, что Алевтина тогда, как и многие в конце семидесятых годов, была еще бесконечно далека от веры. И не знала, что, разругавшись с отцом и матерью, совершила тяжелый грех, вследствие которого зачастую болеют и рано уходят из жизни непослушные или – хуже того – обижающие родителей дети [2] .
2
Ибо пятая заповедь Божия прямо гласит: Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли (Исх. 20, 12). То есть в переводе на современный язык: «Почитай отца твоего и матерь твою, чтобы тебе хорошо было и чтобы ты долго жил на земле».
Но совесть, этот Божий глас, никогда не смолкающий в человеке, как бы мы ни старались отмахнуться от него, заглушить или даже убить, неожиданно уколола ее, явственно давая понять, как она была не права!
Во-первых, ей вдруг стало до слёз жалко родителей. Ведь они у нее такие хорошие!
Она невольно вспомнила, сколько добра они ей сделали. Как всегда помогали. Сколько заботились, когда она осталась одна с двумя детьми. Квартиру, если до конца разобраться, и ту для нее выхлопотали именно они!