Таинственный посох
Шрифт:
Вся беда была в том, что именно через нее пролегал единственный путь в школу.
А работу (без родителей как возможно было не устраиваться на нее?) София смогла найти только такую, что не всегда могла переводить через дорогу детей. У нее получалось только одно: или туда, или обратно.
Когда выпадало туда, то на работе она была как на иголках. Если обратно, то почти не спала всю ночь. Ведь наутро детям самим нужно было идти в школу через эту кошмарную дорогу. А по рассказам соседей она знала, сколько порой прямо на их глазах там погибло не только беспечных малышей, но и осторожных взрослых людей…
Словом, недолго продержались они в той квартире. И как только выпала возможность, поменяли ее на две комнаты в трехкомнатной квартире в другом районе, где между домом и школой был один тротуар, по которому ездили разве что велосипедисты.
И всё-то теперь было бы ничего, если бы не одно обстоятельство. Хозяйкой третьей комнаты (как старожил, считавшей себя полновластной владычицей всей квартиры) была окончательно спившаяся и безнадежно больная (цирроз печени) пожилая женщина.
По вечерам в коридоре и кухне появлялись грязные, давно не бритые личности. Они вваливались, наверное, из всех подворотен и подвалов города, и тогда начиналось такое, что София вынуждена была уводить детей в дальнюю комнату и плотно затыкать им уши ватой.
А потом наутро чрезвычайно брезгливая, приученная с детства родителями к идеальной чистоте в доме, она убирала битые во время скандалов бутылки, грязные банки из-под консервов и селедочные хвосты со своего стола на кухне, скоблила загаженные до полного безобразия раковины, ванну, унитаз…
Никакие хождения в милицию не помогали. Чем стражи порядка могли напугать страдавшего такой болезнью человека, к тому же инвалида первой группы? Ну разве что попугать немного специальным заведением, где она не увидит ни капли спиртного?
Иногда это помогало. Тогда два-три дня в квартире царили долгожданные тишина и порядок. А затем всё начиналось снова…
«Потерпите немного! – советовали, жалея Софию, соседки по этажу. – Ей уже совсем недолго осталось. Скоро умрет, и тогда – ведь у вас, к счастью, разнополые дети – вся квартира окажется вашей!»
Подслушав однажды такой разговор, хозяйка третьей комнаты подманила к себе скрюченным пальцем Софию и, словно змея, прошипела:
– Смерти моей дожидаеш-шься? Зря! Я так просто одна не уйду! Как только почувствую, что скоро конец, так и знай: открою ночью газ, дож-ждусь, чтобы его побольше вышло, да и чиркну спичкой. Мне-то ведь – ха-ха-ха! – терять уже нечего! Сделаю так, чтобы не то что ваши комнаты, но и полдома на улицу вышшибло! А то, может, и не дожидаясь конца, от боли, если укол не поставят вовремя, так с-сделаю! Какая разница: днем раньш-ше, днем позж-же!»
От страха не столько за себя, сколько за детей София опять перестала спать ночами. То и дело она подходила к двери и часами вслушивалась в тишину: не раздадутся ли шаркающие шаги идущей исполнить задуманное соседки…
Иногда та выходила. С замирающим сердцем София выскальзывала наружу и с облегчением выдыхала, видя, что та всего лишь направляется в туалет.
В конце концов нервы ее не выдержали. И она совершила третий обмен.
О котором стоит сказать только то, что из однокомнатной квартиры на последнем, пятом этаже (в самом пекле, какое только могло быть в том городе), где они оказались и где хозяин второй комнаты, недавно вышедший из тюрьмы мужчина, стал нападать на нее и – самое страшное – на детей, она просто вынуждена была бежать, оставив последний осколок от своей былой прекрасной квартиры – эту комнату, которую и разглядеть толком не успела, – на произвол судьбы.
Куда? Конечно, к родителям! Сначала снова под их неусыпную опеку. Затем, когда они состарились и стали немощны, – уже сама помогая им. Обстирывая, кормя, ухаживая, ставя уколы.
И теперь, после того как они ушли из жизни, – своей запоздало виноватой и благодарной молитвой…
Церковная записка
Была одна из великопостных родительских суббот. Как всегда, в центр храма вынесли канун, перед которым стоял большой стол с целой горой приношений: пакетов с мукой, бутылками подсолнечного масла, кульками с карамелью – да всего сразу и не перечесть.
Ярко горели многочисленные свечи. Мерно позванивало в руках священника кадило. Больше, чем когда-либо, пахло ладаном. Тихо, торжественно, с налетом какой-то таинственной грусти на клиросе пели:
«Покой, Господи, души усопших раб Твоих…»
Каюсь: не доUлжно отвлекаться во время службы. Но тут мне вдруг ясно вспомнилось детство. Родители тогда еще были живы и, даже не верится, намного моложе, чем я теперь…
Слыша время от времени, как священник поминает, доходя до поданной мною записки об упокоении, Георгия и Ирину, я зримо видел их лица, явственно слышал голоса… Вспоминал, как мама ухаживала за мной, когда я болел. Как, отпрашиваясь с работы, водила меня в ателье заказывать новые брюки. Денег у нас в семье много никогда не водилось, и она долго-долго выбирала материю – самую красивую, прочную и… недорогую.
Как папа привозил из командировок новые почтовые марки, каждый раз подробно объясняя, что если я их коллекционирую, то должен знать о каждой новой марке всё, что только смогу найти о ней в школьной и городской детской библиотеках.
«Тогда это будет не пустым занятием, – приговаривал он, – а с большой пользой!»
Если бы он только знал, что благодаря этому совету многие годы спустя, собирая теперь уже дорогие монеты, которым по две тысячи, а то и больше лет, я в сжатые сроки детально изучу историю античности и напишу большие романы и повести о Древней Греции и Древнем Риме… Но всё это будет потом, потом…
А тогда вспоминалось то, что было до этого. Многое вспоминалось. Но самыми яркими были впечатления от общения с родителями во время одного или двух их приездов в пионерский лагерь, где я проводил почти каждое лето.
Теперь это взрослому уму кажется вполне естественным. Привыкший всё время жить с родителями ребенок частенько плачет, скучая, первое время и с особенной радостью встречается с ними вновь. Но тогда-то я этого не понимал. А просто ждал… Ах, как же я ждал их тогда!
Вроде жизнь в лагере была веселой и наполненной различными играми и развлечениями. Бывало, так набегаешься, что едва только положишь голову на подушку – тут же проваливаешься в пропасть без сна. Так нет – узнав из письма, что родители наконец приедут в ближайшее воскресенье, я уже со среды, а то и вторника начинал с нетерпением ждать их. Причем чем дальше, тем острей становилось желание как можно быстрее увидеться с ними.
И вот пролетала среда… Проходил четверг. Одна другой медленней проползали пятница и суббота. И вот наступало долгожданное воскресенье!
Я прекрасно знал, что дорога ко мне в лагерь на машине занимает не меньше трех часов. Поэтому рано ожидать приезда родителей не было никакого смысла. И тем не менее сразу же после завтрака, когда вдруг примолкали звучавшие всё воскресенье из динамика-колокола песни, я останавливался, если шел. Немедленно прекращал игру, если играл. И с замиранием сердца вслушивался.
Но, конечно же, вызывали пока еще не меня.
– Зуева Света, к тебе приехала твоя мама, – раздавался на весь лагерь строгий, как и положено, голос старшей пионервожатой. – Она ожидает тебя на проходной!
– Никонов Вова…
– Валя и Толя Иноземцевы…
Через два-три часа я уже начинал волноваться.
Песни всё чаще прерывались новыми объявлениями. Но вызывали Миш… Вер… Андреев… Наташ… Всех, кроме меня!
Сомнения начинали овладевать мною. И постепенно перерастали в самое настоящее отчаяние. Я уже не шел по засыпанным мелко толченным красным гранитом дорожкам. Не играл даже в самые любимые игры. (И совсем не потому, что уже почти не с кем было играть.) А просто, изнывая от нетерпения, сидел на терраске ярко раскрашенного деревянного домика, мучительно размышляя.