Чтение онлайн

Внизу под этим храмом, в фундаменте, о. Герасим построил небольшой храм во имя Преображения Господня.

Далее здесь же находится деревянный дом для инвалидов, состоящий из двух этажей; в верхнем, кроме того, помещается больница для амбулаторных больных. Перед домом для инвалидов разбит личными трудами о. Герасима с братией прекрасный цветник, имеющий посередине бассейн с небольшим фонтаном.

Говоря о доме инвалидов, нельзя обойти молчанием этой, если можно так выразиться, главной задачи в деле служения о. Герасима Господу.

Отец Герасим задался мыслью принимать в свою обитель исключительно только бездомных и совершенно неправоспособных калек, которые делятся у него по правоспособности на две группы: на группу совершенно неспособных людей, не имеющих даже возможности передвигаться без посторонней помощи, и на группу кое-как еще могущих нести тот или другой труд.

Не знаю, что трогательнее в этом великом служении отца Герасима Господу Богу в лице своего ближнего: эти ли беспомощные, неподвижные, полуживые, полумертвые существа, не сходящие с коек, утратившие способность видеть, слышать, а быть может, и понимать окружающую их жизнь; безногие, безрукие, живые, но наполовину умершие люди, около которых очень часто с непередаваемой любовью, сердечностью и теплом пребывает их попечитель, и рачитель, и отец о. Герасим; или те, пораженные каким-нибудь нервным недугом или слепотой и несущие тот или другой труд во время Богослужения или при выполнении каких-нибудь других обязанностей при монастыре.

Как те, так и другие, помимо скорбного чувства сострадания, вызывают в человеческой душе чувство какого-то безмолвного преклонения перед ними, как перед носителями постигшего их по воле Творца того или другого несчастья.

Глядя на все такие скорбные явления жизни, основные причины которых не в силах разгадать ни один человеческий ум, ни одно человеческое сознание, часто приходят на память слова одного очень известного проповедника Англии и Америки (Торрей), который говорил о Библии вообще и о Слове Божием в частности следующее: «В Библии – в этой беспристрастной летописи всего пережитого человечеством – весьма нередко, как и в действительной жизни, приходится сталкиваться с такими явлениями, причину и смысл которых отказывается постигнуть человеческий ум. В этих случаях никогда не должно пытаться разрешить своим собственным умом назойливые вопросы: для чего и зачем это, а отнестись к ним или в надежде, что со временем Господь Сам ответит на эти вопросы, или склонить с глубоким смирением свою горделивую мысль перед волей Всемогущего и не пытаться постигнуть непостижимое; так как установлено, что стоит лишь только человеку ухватиться за горделивую мысль разъяснить собственным опытом, собственными соображениями волю Того, которая не может быть постигнута никакими нашими силами и средствами, и он мгновенно делается жертвой духа тьмы, его специфической гордыни, и не задумываясь произносит в безумном ослеплении осуждение Творцу, обвинение Его в несправедливости, в незакономерности, в жестокости и в других подобных этому хульных измышлениях возгордившегося человеческого ума».

Такое отношение человека к Верховному Промыслителю, даже при самом поверхностном рассуждении, является результатом того исключительного безумия, которым, как живым протестом против попытки капли воды оценивать необъятную величину неизмеримого океана, охватывается человеческий ум. И это даже для самого простого ума становится до очевидности ясно.

На самом деле, был ли бы для человека Бог Богом, если бы первый мог не только понимать, но даже и наводить критику на все Его дела, на все проявления Его Божественной воли?

Не был ли бы, наоборот, при этих условиях человек Богом своего Бога?

Наиболее знаменательным фактом, подтверждающим быстрое возмездие указанных выше попыток человеческой критики на Божественную волю, следует назвать то, что все они неизменно влекут за собой повторения той страшной картины отпадения от Божества, которая из уст в уста передается человечеством с самых первых моментов его жизни на земле, в истории падения первого ангела.

Как у того прямым последствием его стремления со слабым, но неизмеримо более высоким, чем у человека, умом, оценивать волю Всемогущего Творца кончилось отпадением его от Него, таким же неизбежным концом вознаграждается всякая, даже самая ничтожная в этом направлении, попытка человека.

Пытающийся объяснить Его волю и подвести ее под человеческий шаблон справедливости или несправедливости неизбежно впадает сначала в возмущение Богом, а затем, если не остановится вовремя в своем безумии, и в отпадение от Него.

Сначала еле заметно, еле уловимо для человеческого глаза, а затем уже определенно и ярко; иногда даже, если не в нас, то в наших детях, которых мы очень часто, ослепленные безумием нашего осуждения, с первых шагов делаем свидетелями этого страшного греха и заражаем этим деянием их юные сердца.

О, берегитесь быть невоздержанными перед вашими детьми!

Всякая в этом направлении горделивая необдуманность, незакономерность, превышение, если так можно выразиться, данного нам – это те горячие угли, которые родители незаметно для самих себя в своих детях собирают на свои головы.

Такой быстрый и скорый результат греховности осуждения Божества, мне кажется, объясняется тем, что человеческий ум физиологически не выдерживает, помимо своего сознания, того, что не подлежит ему; все равно как баллон, вмещающий в себе 50 кубических метров газа, не выдерживает и взрывается при попытке вместить в него 51 куб. метр, так и человеческий ум.

– Но как же должно относиться к этим явлениям человеческого страдания? – спросят, быть может, некоторые меня.

Да так же, как к этому относится описываемый нами старец Герасим: отдать всего самого себя на служение и облегчение участи этих несчастных; всеми силами и средствами стараться облегчить эту участь; помогать им и словом и делом; спокойнее, терпеливее, безропотнее относиться к их участи.

Указывать им, что тот или другой физический недостаток неизменно в человеческой природе восполняется каким-нибудь излишком, каким-нибудь усилением.

Это при некоторой наблюдательности можно прекрасно установить в природе каждого такого несчастного.

И это при некоторой рассудительности, при некоторой вдумчивости может очень часто – в тяжелую минуту раздумья, угнетения, скорби калеки или урода, а в особенности в периоды мучительного отчаяния – служить ему тем светлым лучом, который, прорезавшись в беспросветный мрак его личной жизни, не только скрасит тяжесть его положения, но даже понудит его перейти от ропота к благодарению, от проклятий к благословению и от скорбных стонов к славословию.

Удивительно умело, просто, красиво и по-христиански делает это любвеобильный отец Герасим.

Для примера:

Входим с ним в помещение безнадежных инвалидов, и перед нами высокая, стройная фигура седого старика-монаха, который держится с изумительным достоинством, если хотите – с какой-то очень подходящей его внешнему виду осанкой; но он совершенно слепой.

Старец Герасим, знакомя с ним посетителей, так хорошо, так тепло, так просто говорит: «А это – Иван Андреевич. Господь его наградил чудным даром памяти и искусством церковного пения. Он знает почти все наизусть и прекрасно поет. А в позапрошлом году Господь помог ему пешком спутешествовать на открытие мощей святителя Иоасафа. Полгода ходил туда и вернулся как ни в чем не бывало».

И мы видели, как лицо этого убитого страданием слепоты человека мгновенно оживилось, и он, как-будто спохватившись, с каким-то непередаваемым восторгом в голосе проговорил: «О да, о да, батюшка, слава Царю Небесному! Слава Ему!»

Или в другом отделении этой же палаты: неподвижно лежит лет 90—100 старик, не владеет ногами. На морщинистом лице, обрамленном густой щетинистой бородой, написано тупое безразличие. Из-под нависших бровей тупо и в то же время сердито высматривают два впавших серых глаза.