Чтение онлайн

У М&К есть две различные версии трех целей. И обе значительно отступают от текста Толкина. В первом издании (1982 г.), цели Сарумана, согласно М&К были «Мудросгь, Всеобщее Благоденствие и Порядок» (М&К Х1982. 191). Цели настолько превосходные, что каждая из них могла бы улучшить общество. Мудрость — цель, достойная похвалы, и необходимое условие существования цивилизованного общества, Всеобщее Благоденствие — основа перевода на русский язык термина The Welfare State — Государство всеобщего благоденствия [126] . Порядок — необходимое условие функционирования общества… Однако не они являются целью толкиновского Сарумана. Он добивается «Знания, Права, Порядка». Замена Знания Мудростьюпереворачивает с ног на голову всю систему ценностей ВК. Для Толкина Мудрость — положительная черта, компетенция истари и эльдар. Знание — отрицательная черта, компетенция Сарумана и Саурона. Жажда знаний стала причиной падения эльфийских кузнецов и причиной изгнания из Рая Адама и Евы. Такие цели могли быть заимствованы прямиком из романа «Мы» Замятина. «Последняя мудрость» Замятина основывалась «на незыблемых и вечных четырех правилах арифметики». Существительное в формулировке Всеобщее Благоденствиеимеет общий корень с Замятинским Благодетелем. Порядок — результат математической завершенности.

Во втором издании М&К (1989 г.), вышедшем накануне падения коммунизма, эти три ценности уже изменились. Они превратились во «Всезнание, Самовластие и Порядок» (М&К Х 1988.320). Это цели Сарумана — «Знание, Право, Порядок», но в их крайнем проявлении. Здесь потенциальный обладатель Кольца прозрачно напоминает деспотического Сталина, который все это хорошо знал и железной рукой поддерживал порядок.

Omniscienceочень редко переводят на русский язык словом всезнание. Оно даже не значится в наиболее популярном русском толковом словаре [127] , более общепринятый перевод — всеведение. Всезнаниевышло из употребления благодаря близкому родству с уничижительным словом всезнайка, которое и заняло место всезнанияв толковом словаре. Каждый читатель, потрудившийся поискать в нем всезнание, немедленно наткнется именно на это значение, хотя для того, чтобы подобная ассоциация возникла, многим вообще не понадобится заглядывать в словарь. Для советского читателя, выросшего в атмосфере деспотизма, значение слова всезнайкабудет ясно указывать на пренебрежительный эпитет в адрес Сталина, которого почитали непререкаемым авторитетом в любой области знаний. Эта особенность его культа личности была увековечена в песне Юза Алешковского, начинающейся словами: «Товарищ Сталин! Вы — большой ученый». Запоминающийся образ и изящная формулировка. Во втором издании М&К для советского читателя зло трех целей несравнимо более ужасно, чем у Толкина; и имеет гораздо более отчетливый советский привкус.

В письме в 1943 года к своему сыну Кристоферу, призванному в Королевские Воздушные силы, Толкин писал: «самое неподобающее занятие для любого <...> — это распоряжаться другими людьми. На миллион человек не найдется ни одного, кто бы подходил для такой роли, а уж менее всего — те, что к ней стремятся» (L.64). Осуждение, аналогичное толкиновскому тех, кто стремится браться за узды правления, можно увидеть и в стихах популярного русского барда-диссидента советского периода А. Галича, которые цитируются в современном переиздании романа Замятина «Мы» [128] . В этих стихах Галич предупреждает читателя:

Контекст предложения, предшествующего трем целям, также выдержан в советском духе, и этот эффект еще усиливается при помощи искусного приукрашивания, добавленного М&К.

Добавляя всего несколько с виду простых слов, М&К удается перенести советского читателя назад к периоду Октябрьской революции и Гражданской войны. Осуждение жестоких методов Новой Силы при тайном одобрении ее конечной цели напоминает полемику между Карлом Каутским и Львом Троцким в начале 20-х годов, когда новая сила, пришедшая к власти в России большевики — использовала эти же постулаты для достижения окончательной цели коммунизма. Каутский был известным социалистом и противником большевиков. Он лично знал Маркса и Энгельса и был их главным литературным душеприказчиком. Его влияние на социалистическое сообщество распространялось по всему миру. Троцкий в то время был еще одним из лидеров нового российского правительства, которое утверждало свою власть высоко поднятым мечом.

За Октябрьской революцией последовало всеобщее ожидание того, что волна социализма захлестнет весь мир. В то время как русские выбрали в качестве своих методов революцию и террор, большая часть социалистического движения Западной Европы хотела достигнуть тех же целей с помощью демократического парламентского процесса. Троцкий защищал жестокие методы нового Советского государства от критики Каутского [130] . В ответ на книгу Каутского «Терроризм и коммунизм» он дал идейное обоснование террора: «Устрашение является могущественным средством политики и надо быть лицемерным ханжой, чтобы этого не понимать» [131] . Троцкий был не единственным, кто полемизировал с Каутским. Международная известность Каутского привела к тому, что на него ополчились все. Вкладом Ленина в драку стала речь на IV Региональной Конференции Чрезвычайной Комиссии (ЧК) 6 февраля 1920 года, в которой он сказал: «История показала, что без революционного насилия невозможно достигнуть победы. Без революционного насилия, направленного на прямых врагов рабочих и крестьян, невозможно сломить сопротивление этих эксплуататоров» [132] . Бухарин высказал мнение о том, что: «Пролетарское принуждение во всех формах, начиная от расстрела… является методом выработки коммунистического человека из человеческого материала капиталистической эпохи» [133] . Однако наиболее меткую квинтэссенцию всех этих споров, можно найти в передовице первого выпуска газеты «Красный Меч», органа Украинского ЧК: «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и гуманности, выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации низших классов» [134] .

По сдержанной оценке Роберта Конквеста за период правления Ленина в России между 1919 и 1923 годами минимум 200 000 человек были расстреляны по официальному приговору и еще, по крайней мере, 300 000 умерли в тюрьмах и лагерях из-за плохого обращения, голода и болезней [135] . Методы Новой Силы были действительно жесткими. Когда моряки Кронштадта подняли восстание против нового режима в марте 1921 года, одним из поводов для него послужило то, что новый режим «принес рабочим вместо свободы повсеместный страх оказаться в пыточных камерах ЧК, которые во много раз ужаснее жандармских участков царского режима» [136] .

«Новая Сила» М&К находит отражение в формулировке Волковского: его «новый порядок» не менее красноречив (В ЛК.360). Однако его перевод трех целей несколько напоминает Г&Г.

Неоднозначность толкиновской формулировки трех целей Сарумана оказалась крепким орешком для переводчиков. Их версии разделились на два основных лагеря по принципу передачи слова rule. Вариант перевода Г&Г Rule — с четырьмя поданными за него голосами — представляет самый большой лагерь. К Г&Г присоединились Немирова (Н ХК.304) и Александрова. У них у всех версия трех целей — «Знание, Власть, Порядок» (Г&Г БК.309, Г&Г 2002.416). Волковский подал четвертый голос за Власть(В ДК.360). Перевод Ruleсловом Властьчетко фокусирует внимание на значении слова ruleв Заклинании Кольца: «One Ring to rule them all» («Одно Кольцо, чтобы властвовать над ними всеми»), которое совершенно недвусмысленно вытекает из его контекста. Для русского читателя подобный перевод зловеще перекликается с утверждением Толкина, сделанном в одном из писем: ««власть» ( power) во всех этих преданиях — слово зловещее и недоброе, за исключением тех случаев, когда оно применяется по отношению к богам» (L.152). Предлагать Гэндальфу объединить силы ради Власти — это уже явно чересчур, и никак не может служить правдоподобным искушением. Учитывая, что Саруман был известен могуществом своих речей, этим переводчикам следовало бы более тщательно выбирать слово для создания наилучшего эффекта. Власть — то, о чем Саруман, возможно, думал про себя, но не то, что произносил бы вслух. Формулировка Толкина, как видно из различных вариантов передачи переводчиками трех целей, достаточно неоднозначна.

Использование Властикак ключевой цеди трех искушений перекликается с переводом названия Кольца Саурона: «the Ruling Ring» (F.340). Пятеро переводчиков назвали его Кольцом Всевластья(M&K Х 1982.191, Х 1988.320; ВАМ СК.81; В ДК.З60; Н ХК.304; Я Хр.195). У Бобырь, К&К и Александровой похожий вариант: Кольцо Власти(Б.60; К&К СК.389). Это однозначно склоняет чашу весов в пользу властив толкиновском уравновешенном, сдержанном высказывании о Кольце. В стране, где лозунг Октябрьской революция 1917 года «Вся Власть Советамъ!» ежедневно пережевывался в школах до тех пор, пока государство, пришедшее к власти под этим лозунгом, не развалилось в начале 90-х годов, термин Всевластье имеет убедительную политическую окраску. В русском языке валентность слова власть непосредственно соотносится с правительством и носит отчетливо политический характер. Переводчики, использовавшие это слово, находились скорее, под влиянием русского менталитета, нежели Толкина. Только Г&Г и Грузберг использовали политически нейтральные варианты. Г&Г назвали его Великим Кольцом(Г&Г БК.310, Г&Г 2002.416). Грузберг, как всегда верный оригиналу, назвал его Правящим Кольцом.

У Волковского первые две из трех целей абсолютно идентичны варианту Г&Г: «Знание, Власть». Однако его третья цель, похоже, является возвратом к первому изданию М&К: «Мудрость, Всеобщее Благоденствие и Порядок» (М&К Х 1982.191). Саурон Волковского соблазняет Гэндальфа возможностью достижения «Всеобщего Лада» (В ДК.360), что напоминает антиутопию Замятина, где номера Единого Государства работают «в точном механическом ритме <...> с механической четкостью <...> машино-равно», наслаждаясь «математически безошибочным счастьем».

В контексте с rule and order (право и порядок)слово rule (право)может напоминать о выражении общественный правопорядок, что является синонимом законностии правовой нормы. Подобные выражения часто встречаются в религиозных текстах — то есть в таком контексте, в котором Толкин чувствовал себя как дома — где правои порядокпоявляются вместе настолько часто, что их можно рассматривать как устойчивую идиому. Такую фразу, например, дважды находим в проповеди Джона Оуэна (1616–1683), в которой он говорит: «Следуйте церкви усердно и по правилам. Когда я говорю о правилах, я имею в виду жизнь по правилам. Ничто так не гнетет меня, как подозрение, будто бы Господь отошел от собственных установлении из-за грехов людских, оставив нам лишь каркас мирских правил и законов. Зачем ему делать это? Ради нас самих? Нет; но для того, чтобы мы могли облачиться в любовь и веру, смирение духа и сострадание, бдительность и усердие. Уберите их — и можете прощаться со всеми мирскими правилами и законами, каковы бы они ни были» [137] . Аналогичные взгляды выражает в своем эссе и современник Толкина, Г. К. Честертон (1874–1936). В книге «Ортодоксия», в 6-й главе «Парадоксы Христианства», Честертон [138] пишет [139] : «[С наступлением христианской эры] мы должны возмущаться кражей сильнее, чем прежде, и быть добрее к укравшему, чем раньше. Гнев и милость вырвались на волю, где смогли разгуляться без оглядки. И чем больше я присматривался к христианству, тем яснее видел: оно установило правила и порядок, и целью этого порядка было выпустить на волю все добродетели, где они смогли разгуляться без оглядки» (использован перевод Н. Л. Трауберг) [140] .