Коростеля владимирских полейЖизнь обрядила пышностью павлиней.Но помнить: нет родней грустянки синейИ севера нет ничего милей…Он в юношеской песенке своей,Подернутой в легчайший лунный иней,Очаровательнее был, чем нынеВ разгульно-гулкой радуге огней.Он тот поэт, который тусклым людямЛученье дал, сказав: «Как Солнце, будем!»И рифм душистых бросил вороха,Кто всю страну стихийными стихамиПоверг к стопам в незримом глазу храме,Воздвигнутом в честь Русского стиха.
Кишинев. 3 марта 1934
Вертинский
Душистый дух бездушной духотыГнилой, фокстротной, пошлой, кокаинной.Изобретя особый жанр кретинный,Он смех низвел на степень смехоты.От смеха надрывают животыИ слезы льют, смотря, как этот длинныйДелец и плут, певец любви перинной,Жестикулирует из пустоты.Все в мимике его красноречиво:В ней глубина бездонного обрыва,Куда летит Земля на всех парах.Не знаю, как разнузданной Европе,Рехнувшейся от крови и утопий,Но этот клоун мне внушает страх.
Тойла. 1926 г.
А.Н. Иванов
«Страдание рождает Красоту»:Перестрадав, стал дух его прекрасным.Во всем земном — и тщетном и напрасном —Нельзя считать напрасной лишь мечту.Мечту и мысль. И я глубоко чтуЕго за то, что мудрое со страстнымОн сочетал в себе, оставшись ясным,И попытался оправдать тщету.Я не из тех, кто пышными цветами,Бродя меж полусгнившими крестами,Бездушный разукрашивает труп.И, вслушавщись в его живое слово,Мне радостно почтить его живого,«Фиалочкой» и — озареньем губ.
Кишинев. 18 февраля 1934 г.
Фелисса Круут
Ты — женщина из Гамсуна: как в ней,В тебе все просто и замысловато.Неуловляемого ароматаТвой полон день, прекраснейший из дней.Отбрасываемых тобой тенейКасаюсь целомудренно и свято.Надломленная бурей, ты не смята,И что твоей глубинности синей?Ты — синенький и миленький подснежник —Растешь, где мох, где шишки и валежник,Цветок, порой поющий соловьем.И я, ловя форель коротким спуском,Любуюсь образцовым точным русскимТвоим, иноплеменка, языком.
Кишинев, 7 мая l934 г.
Мережковский
Судьба Европы — страшная судьба,И суждена ей участь Атлантиды.Ах, это вовсе не эфемериды,И что — скептическая похвальба?Мир не спасут ни книги, ни хлеба.Все мантии истлеют, как хламиды.Предрешено. Мертвящие флюидыОт мудрствующего исходят лба.Философ прав, но как философ скучен.И вот — я слышу серый скрип уключинИ вижу йодом пахнущий лиман,Больным, быть может, нужный и полезный.…А я любуюсь живописной безднойИ славлю обольстительный обман!
Кишинев, 9 марта 1934 г.
Любовь Столица
Воистину — «Я красками бушую!»Могла бы о себе она сказать.Я в пеструю смотрю ее тетрадьИ удаль вижу русскую, большую…Выискивая сторону смешную,Старались перлов в ней не замечатьИ наложили пошлости печатьНа раковину хрупкую ушную…И обожгли печатью звонкий слух,А ведь она легка, как яблонь пух,И красочностью ярче, чем Малявин!О, если б бережнее отнестись, —В какую вольный дух вознесся б высь,И как разгульный стих ее был славен!
Кишинев. 1 марта 1934 г.
Шульгин
В нем нечто фантастическое: в немХудожник, патриот, герой и лирик,Царизму гимн и воле панегирик,И, осторожный, шутит он с огнем…Он у руля — спокойно мы уснем.Он на весах России та из гирек,В которой благородство. В книгах вырекНепререкаемое новым днем.Его призванье — трудная охота.От Дон Жуана и от Дон КихотаВ нем что-то есть. Неправедно гонимОн соотечественниками теми,Кто, не сумевши разобраться в теме,Зрит ненависть к народностям иным.
Кишинев. 18 февраля 1934 г.
Ходасевич
В счастливом домике, мещански мил,Он резал из лирического ситцаКостюмчики, которые носитьсяМогли сезон: дешевый ситец гнил.За рубежом, однако, возомнил,И некая в нем появилась прытца:Венеру выстирать готов в корытце,Став вожаком критических громил.Он, видите ли, чистоту наводитИ гоголем — расчванившийся — ходит,А то, Державиным себя держа,Откапывает мумии и ликуИх курит фимиам, живущим в пику,Затем, что зависть жжет его, как ржа.
Кишинев. 9 марта 1934 г.
Савва Чукалов
Избрал он русский для стихов язык,Он, сердце чье звенело мандолиной.Он в Петербурге грезил роз долиной,Которою прославлен Казанлык.Он постепенно к северу привык,Родившийся в тени горы орлиной.Впоследствии, свершая путь свой длинный,Не раз душою горестно поник:О финской целомудренной полянеОн вспоминал, о северной Светлане, —О девушке, его согревший май, —Не все ль равно — о русской иль болгарке?Дни юности всегда для сердца ярки,А в дни любви роднее чуждый край.
Тойла. 5 сентября 1934 г.
Никифоров-Волгин
Ему мила мерцающая дальЭпохи Пушкина и дней Лескова…Он чувствует Шмелева мастерского,И сроден духу родниковый Даль.Деревни ль созерцает, города ль,В нем нет невыносимо городского:Он всюду сын природы. В нем морскогоМороза хруст, что хрупок, как миндаль.В весенне сад, что от дождя заплакан,Выходит прогуляться старый дьяконИ вместе с ним о горестном всплакнуть,Такой понятный автору и близкий,Чтоб, возвратясь домой, слегка чуть-чуть,Взять водочки и закусить редиской.
Таллинн. 4 марта 1936 г.
Ганс Эверс
Его гарем был кладбище, чей зевВсех поглощал, отдавших небу душу.В ночь часто под дичующую грушуС лопатою прокрадывался Стеф.Он вынимал покойницу, раздев,Шепча: «Прости, я твой покой нарушу…»И на плечи взвалив мечту, — как тушу, —В каморку нес. И было все — как блеф…И не одна из юных миловидных,Еще в напевах тлея панихидных,Ему не отказала в связи с ним,Почти обрадованно разделяя ложе.И смерть была тогда на жизнь похожа:Невинность, грех — все шло путем одним.