Чтение онлайн

Когда у Буриди появилась вторая жена, Варвара не стала ее трогать. Хотя могла бы проклясть и ее, и ее будущего ребенка. Но вторая жена ни в чем не была виновата. Сама не знала, во что вляпалась по самые щиколотки.

Лебедянский, выбубнив положенный хронометраж передачи, ждал рядом со студией. Должны были принести очередной договор, который он потом будет долго читать, ничего не понимая в казенных формулировках, перепрыгивая со строки на строку и обратно. Но все же читать — во-первых, из принципа, а во-вторых, если долго читаешь, то злопыхатели, засунувшие в документ подставу, подумают, что ты их вот-вот распознаешь, и сами предложат все поменять. Хотя чего уж там, ни разу пока не предлагали. В общем, долго и вдумчиво читать, чтобы не приняли за бесхребетного.

Даня отошел. К нему приехала мать, и смотреть на их разговор без слез было невозможно. Мальчик, стиснув зубы, сплевывал на пол угрозы и мат (Лебедянский ахал, ведь мальчик казался таким скромным). Говорил, что велит ее сюда не пускать. Что никогда не вернется домой. Что ему только дотерпеть до совершеннолетия, и хоть под мостом будет жить, но не с ней.

Они ушли за угол, но там сновали сотрудники радиостанции, и Дане с Мариной приходилось мигрировать между суетой и Лебедянским.

Но что это была за женщина. Ах, какая женщина (Лебедянский, вообще-то классик по натуре, песню эту любил и знал почти наизусть). В меру возраст, в меру свежее лицо — уставшее, но без алкогольных пробоин, в меру строгий стиль. Конечно, строгий, ведь Марина оделась для сына по-монашески.

А что они говорили — ну что говорят люди, желающие, но не способные простить или добиться прощения. Вот то самое. Зарабатывала как могла. Время было сложное. Больше ничего не умела, из деревни. Все крутились. Старалась, но не могла найти себе место. Кто-то вообще убивал людей и сейчас убивает. Не то чтобы я безгрешная, но по крайней мере… Ну, в общем, ладно. Много лет уже прошло, тебя тогда еще даже не было. А как появился — так я все.

Много раз повторив одно и то же, Марина с Даней успокоились. И помирились. И долго стояли обнявшись, не замечая, что мешают сотрудникам радиостанции. Потому что они — мать и сын, и никуда от этого не деться. Дернул же черт Даню узнавать историю семьи.

До Лебедянского шепот доносился только обрывками.

Лебедянский, воспринявший замужество Майи как страшное предательство, нарушение клятвы на крови, неожиданно обнаружил в себе зудящее в самых сокровенных местах желание влюбиться. Подписав опостылевший договор и швырнув его насмешливому менеджеру, он ждал, когда Марина с Даней закончат.

Дождался.

И познакомился.

И в его распахнутую дубленку с полузасохшей душой будто влетел свежий, малознакомый коренному кислогорцу ветер.

Несколько недель спустя в квартире Буриди, не находя ответа, метался визг. Пытаясь найти оброненную сережку, Алла обнаружила под кроватью трусы — черные, безвкусные, дешевые, на два размера больше ее. Потрясывая Мариниными трусами, забыв о брезгливости, она превратилась в разъяренную сирену, в водную стихию и окатывала Буриди волной за волной.

— Успокойся. — Он схватил ее за локоть и усадил на диван. Не очень резко, чтобы ничего не повредилось там, в этом ее животе, но твердо. — Все закончилось. Не будет больше уже ничего. А тебе вообще нельзя нервничать, иди пустырника себе налей.

— Он спиртовой, идиот! Ты даже не можешь запомнить… Да какой пустырник, блядь, я тебя спрашиваю, что это за…

Трусы в кулаке, как и крик, сотрясали воздух, но Буриди жену не слушал, даже не смотрел на нее.

Нахмурившись, он молчал и пытался осмыслить. Лара, его Ларка… Прочих он домой не водил, сам женские трусы не носил, поэтому других вариантов не было. Явно оставила не случайно. За что она так? Ведь он для нее… Неблагодарные, ублюдочные создания, говорил про себя Буриди. Женщины. Люди, все люди. Но особенно — женщины. Делаешь из шмары человека, а шмара все равно живет.

Пока Алла бегала по квартире, вслед за ней, как маятник, туда-сюда качались мысли в голове Буриди. Он уже собрался сделать звонок, как услышал в крике жены что-то важное. Волоча к двери свою модную дорожную сумку, она кричала, что уходит, уходит навсегда (слышишь ты, ублюдок), никогда он больше ее не увидит (все твои деньги отсужу), ребенка своего он тоже никогда не увидит (аборт сделаю, чтобы твои гены не передались, чтоб ты выродился, мразь).

Пока Буриди пытался переварить слова, которые в свой адрес не позволял произносить никому и никогда, усвоить, что Лара — его Лара — предала, впитать стенками желудка заявление жены, что она сделает аборт, выкинет за борт его сына, — Алла уже хлопнула дверью.

Так! Выдохнули и сосредоточились. По шагам. Разобраться со шмарой. Вернуть инкубатор — можно чуть позже, как остынет, но не затягивать. Пару дней, не больше, чтобы не успела наворотить дел.

Трясущимися пальцами Алла размазывала, будто крем, слезы. Чувствовала, как стягивает лицо. Стараясь не обращать внимание на таксиста, который смотрел на нее в зеркало, она прикидывала. Вспоминала брачный контракт, который, к сожалению, не забрала с собой. Какой там раздел имущества? Ничего вместе не наживали. Разве что алименты на ребенка. Копейки. Придется залезть в заначку, спасибо за неплохое наследство, папа. Ладно хоть есть где жить.

А Буриди уже справился со смятением и озвучивал разбуженному среди ночи Соловцову план действий.

Перед приходом Лебедянского, то есть дважды в неделю, Марина прибиралась. Пыль, посуда, крошки, разводы, поплотнее закрыть бряцающий шкаф. Лебедянский заявлялся вечерами, когда она уже возвращалась со смены в салоне. Даня снова жил дома, Лебедянский готовил его к наступающему на пятки ЕГЭ по истории. Вообще-то профессор не был знаком с форматом экзамена, но пытался сориентироваться на ходу. В конце концов, знания-то не отнимешь, бурчал он.

Всегда в рубашечке, поверх — скатанная водолазка или блестящий потертостями пиджачок. И пахло от него не старостью, не смертью, а бергамотом, напоминавшим ему далекую советскую жизнь и родной «Шипр».

Понятно, что он клеился к Марине — со всей своей сутулостью, тонкими руками и огромной надеждой, неозвученной мольбой принять и обогреть. Цветочки — скромные, мелкие, но все ж; конфеты в цветастой коробке; бюджетное игристое с претенциозной надписью «шампанское». Марина замечала его интерес, по старой привычке, немного сухо и односложно флиртовала, но большего себе не позволяла (он был мерзким, старым, да и после всего этого с Даней…). Сложно было совсем ничего Лебедянскому не позволить — он работал у них за копейки, помогая Марине искупить вину перед сыном («Давай наймем твоего профессора, поможет с поступлением?» — «Ну… не знаю, давай. Если можно»). И этого Марине было достаточно для счастья. Всем троим было достаточно.

Даня занимался с кумиром и приближался к новообретенной мечте уехать учиться в Москву или Петербург; Марина заглаживала вину оплаченными занятиями и чрезмерной заботой; Лебедянский наслаждался вечерними чаепитиями с Мариной и не замечал, что чувства не взаимны.

А еще Даня усиленно вспоминал давнего друга матери (он перестал звать ее по имени, но и «мамой» она больше так для него и не стала) — Георгия Григорьевича Буриди. Видел несколько раз в детстве. А больше никого и не было, у нее больше совсем никого не было, кроме приятельниц-веселушек из прошлой парикмахерской, а в новом салоне найти никого не успела (и вообще после переезда владелицы в Штаты в нем персонал менялся только так).